Храм Сошествия Святаго Духа

История Казанской епархии в 1918—1924 гг. в свидетельствах современника

Степанов А. Ф. История Казанской епархии в 1918—1924 гг. в свидетельствах современника

Казанский Богородицкий женский монастырь

Введение

История Русской Православной Церкви в советскую эпоху не богата личными свидетельствами. Еще в большей степени это относится к истории православных епархий. Виной тому советская действительность – деятельность спецслужб, делавшая опасным сохранение писем, ведение дневников, написание хотя бы «в стол» воспоминаний и т. д. Тем значительнее и важнее те редкие документы личного происхождения, которые удалось сохранить и выявить в архивах.

Публикуемое ниже свидетельство современника о первых 7 годах жизни православных верующих в Казани и Казанской епархии, написанное по горячим следам, принадлежит к числу уникальных документов. Записки содержат яркие зарисовки людей и времени, подробности, отсутствующие, скорее всего, даже в агентурных донесениях сексотов ВЧК–ГПУ. Не исключено, что авторов записки было несколько и один из них заетм собрал в одно повествование в отредактированном виде несколько текстов известных ему лиц. Автор (или авторы) не боятся дать личную характеристику тому или иному церковному деятелю, повествуют о позиции мирян по животрепещущим вопросам текущей жизни.

Документ сохранился в архиве УФСБ РФ по Республике Татарстан. В Татотдел ГПУ он поступил из полпредства ОГПУ по Ленинградскому военному округу в декабре 1930 г.[1] Не исключено, что первоначально материал готовился для выступления представителя Церкви о гонениях на православие в СССР на назначенном на май 1925 г. и несостоявшемся Вселенском Соборе Восточных православных Церквей в Иерусалиме. Об этом свидетельствуют хронологические рамки документа (до 1924 г.). Возможно, документ был перехвачен ОГПУ в 1925–1926 гг., когда ОГПУ разрабатывало несколько групп информаторов о положении православной Церкви в СССР под оперативными псевдонимами «Корреспонденты», «Заграничники», группа профессора В. И. Попова (сщмч. Иоанна) – в Москве, Ленинграде и Севастополе[2]. Более вероятно, что составление или доработка документа и его пересылка осуществлялись несколько позднее, так как автор(-ы) обнаруживает знание о событиях в Казанской епархии в 1925 г.: ограбление кафедрального Благовещенского собора, передача его в руки обновленцев в мае 1925 г. и полное закрытие в самом конце того же года.

Автор(-ы) обзора о жизнедеятельности Казанской епархии в 1918–1924 гг. был хорошо осведомлен о происходивших событиях, хотя не все годы освещены равномерно и равноценно. События последнего 1924 г. описаны конспективно и с пропусками, к этому же году приписаны события, произошедшие в следующем 1925 г. Возможно, это объясняется отсутствием автора в Казани в тот или иной месяц или даже год. На это указывают и имеющиеся в тексте документа ошибки, связанные с датировкой тех или иных событий. Так, автор неправильно указывает время высылки двух (всего их было трое) казанских профессоров в рамках акции властей по высылке из страны цвета русской интеллигенции в 1922 г. (так называемый Философский пароход). Неверно указана дата вскрытия мощей свт. Германа в Свияжском Успенском мужском монастыре в 1923 г. Не соответствует действительности описание жизни Казанской епархии весной 1918 г. как якобы спокойной. Напротив, именно весной 1918 г. выявилась сила православных братств Казани в конфликте с советскими властями по поводу запрещения преподавания Закона Божия в светской школе. Родители учащихся провели несколько сходов, в том числе в актовом зале Казанского университета, а затем и городской митинг, добившись от властей обещания не изымать преподавания Закона Божия в следующем учебном году. Этому не суждено было сбыться в связи с тем, что Казань оказалась в центре событий Гражданской войны, дважды переходила из рук в руки и сильно пострадала (в том числе сгорела часть архивов) в августе–сентябре 1918 г., о чем так красочно описано в свидетельстве.

Несмотря на отдельные пробелы и ошибки, записки современника дают уникальный материал о жизни православной Казани в 1918–1924 гг. Документ дошел в копии, причем копия делалась в ГПУ, что видно из изменений, внесенных в орфографию текста. Так, «Божия Матерь» пишется исключительно с маленькой буквы, так же как и «Спаситель». Имена собственные пишутся в разрядку, как это и было принято в то время в делопроизводстве ЧК–ОГПУ и других советских органов при написании имен и фамилий, не исключая и имен святых (казанских архиереев – святителей Ефрема, Варсонофия, Гермогена, Германа). Очевидные опечатки исправлены публикатором, как, например, написание фамилии известного казанского просветителя-миссионера Ильминского, названного переписчиком Ильинским. Пропуски в тексте восстановлены мною и даны в квадратных скобках.

Попытка опубликовать свидетельство по истории Казанской епархии предпринималась в 2013 г. в качестве приложения к исследованию[3], однако научного издания данного текста до сих пор не существует. Ниже приводится полный текст документа, сопровождаемый всеми необходимыми примечаниями по тексту и комментариями.


© Степанов А. Ф., 2016

[1] Архив УФСБ РФ по РТ, архивно-следственное дело 2–18199, в 6 т. (Дело филиала к[онтр]р[еволюционной] церковно-монархической организации в Татарской АССР, Маробласти и др., т. 4, л. 342–361 об. Аноним. Петиция к иностранным державам о положении церковных дел в Казани. 20 машинописных листов с оборотом. Получено 12 ноября 1930 г.

[2] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: Документы и материалы. Ч. 1. 1917–1941. М., 1996. С. 164–166; «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 г.). Т. 2: 1924. М., 2001. С. 410. См. также: Косик О. В. Голоса из России: Очерки истории сбора, распространения и передачи за границу информации о положенииЦеркви в СССР (1920-е – начало 1930-х годов XX века). М., 2011.

[3] Елдашев А. Н. Православная культура в Казанском крае (XVI–XX): Очерки истории / Анатолий Елдашев. Казань, 2013. С. 365/366–411. Приложения. № 6. Церковная жизнь Казани в 1917–1924 годах.

______________________________________________________________________________________________

Петиция к иностранным державам о положении церковных дел в Казани[1]

Копия. Получено от ПП ОГПУ по ЛВО.

До революции Казань являлась одним из крупнейших в России центров религиозной жизни. Древний город, бывшая столица самостоятельного государства, главный город всего Поволжья и востока России, стольный город митрополитов в XVII и XVIII вв., а затем рассадник христианского просвещения, центр миссионерской деятельности и местопребывание крупнейшего учебного заведения – славной Казанской духовной академии. Казань обладала многими святынями и историческими достижениями. В стенах древнего Казанского кремля, вокруг которого было пролито много крови в эпоху войн между русскими и татарами, стоят старинные храмы, неразрывно связанные с именами покорителя Казани Иоанна Грозного и святителей казанских Гурия и Варсонофия: кафедральный Благовещенский собор, заложенный Иваном Грозным тотчас же после покорения Казани. В соборе почивали мощи первого Казанского архиепископа Гурия, здесь же находились святые иконы, принесенные святителем Гурием из Москвы в ново-просвещенный город Казань в 1555 году, а у стен собора находилась пещерка, ископанная святителем Гурием, в кремле же стоит Спасский монастырь – обитель святителя Варсонофия, в которой почивали его мощи. В этом монастыре усыпальница с гробом святителя Гурия и с почивающими под спудом мощами святителя Ефрема. В Спасском же монастыре[2] помещалась миссионерская школа – рассадник христианского просвещения. Рядом с монастырем по одну сторону древнейшая в Казани церковь Киприана и Юстинии, построенная в память взятия города русскими (память этих святых 2 октября, в день взятия Казани), а по другую сторону древняя Спасская башня с часовней, в которой помещался образ Спасителя – копия со знамени, бывшего при войске Ивана Грозного в 1552 г.

По выходе из кремля мы видим Ивановский монастырь[3], Гостинодворскую церковь, в которой священствовал в свои молодые годы святитель Гермоген, Петропавловский собор, чудную церковь изумительного, замысловатого стиля, далее видны отсюда многочисленные храмы города, из которых особым почитанием пользуются древняя Богоявленская церковь на Проломной улице и Тихвинская церковь за Сенной [площадью] с чтимым образом Тихвинской Б[ожией] М[атери]. На соседнем с кремлем холме величественно возвышается знаменитый Казанский монастырь с величайшей святыней всей восточной России – чудотворной иконой Казанской Б[ожией] М[атери]. Украшенный прекрасными зданиями, Казанский монастырь славился своими образцовыми порядками, благолепием церковной службы, чистотой помещений и трудолюбием обитательниц, заслуживших громкую славу своими рукодельными работами, швейными, золотошвейными, строченными, иконописными и т. д. Для всех женских обителей края – монастырей, общин и отдельных келейниц – Казанский монастырь служил образцовым примером, коему они всемерно старались следовать и подражать.

Казанский Богородицкий женский монастырь

В Казани было 5 мужских и 2 женских монастыря. Из мужских монастырей 3 были расположены в окрестностях города: Зилантовский[4] – на берегу реки Казанки, недалеко от Волги на живописной горке, окаймленной водами; Кизический[5] – под сенью соснового бора за рекой Казанкой; Воскресенский[6] – на берегу оз[ера] Кабан в роще.

На Арском поле на окраине города Казани расположены были огромные здания Духовной академии, усадьба которой занимала целый квартал. Тут же неподалеку было здание крещено-татарской школы, основанной Н. И. Ильминским[7], а в Татарской слободе на берегу оз[ера] Кабан – огромное здание инородческой учительской семинарии – христианская твердыня среди мусульманского населения, главный центр миссионерской и культурной деятельности для всех народов восточной России. Отсюда вышла вся интеллигенция местных инородцев – чуваш[ей], вотяков, мордвы, черемис и т. д. Здесь жил и работал «апостол» инородцев Н. И. Ильминский.

Седмиозерная пустынь в наши дни

В окрестностях Казани необходимо отметить знаменитые монастыри: Семиозерную пустынь[8] в 15 верстах от Казани, где находится чудотворная икона Смоленской Б[ожией] М[атери], Раифскую пустынь[9] – 40 верстах от Казани в чудной местности – в густом сосновом бору на берегу прекрасного озера; в этой пустыни чудотворная икона Грузинской Б[ожией] М[атери]. Свияжский монастырь[10] в 25 верстах от Казани – место почивания мощей святителя Германа. При впадении реки Свияги в Волгу среди густого леса у подножья прибрежных гор приютилась маленькая Макарьевская пустынь[11], основанная св. Макарием Желтоводским. Из перечисленных монастырей Раифская пустынь и Свияжский монастырь Германов представляют собой выдающиеся памятники древнего искусства, как архитектуры, так и живописи (в Свияжске замечательные фрески 1561 г.).

Из ежегодных событий религиозной жизни Казани следует отметить местные празднества, особо чтимые жителями, и являющиеся моментами проявления высоких подъемов религиозного чувства и молитвенного одушевления. Эти праздники начинаются в середине июня во время Петрова поста. В течение поста верующие казанцы совершают паломничество в Семиозерную пустынь, куда отправляются пешком и там говеют. 26 июня совершается великое торжество – перенесение чудотворной иконы Смоленской Б[ожией] М[атери] из Семиозерной пустыни в г[ород] Казань. Это торжество, ежегодно справляемое, установлено в память избавления Казани от моровой язвы, которая свирепствовала три года (1654–1656), унесла множество [жизней] людей и прекратилась лишь тогда, когда казанцы обратились к молитвенному заступлению чудотворной иконы Смоленской Б[ожией] М[атери], принесли ее в город и обнесли с молебными пениями вокруг всего города. Так как моровая язва в то время охватывала весь Волжский край, то и избавление от этого поветрия служит предлогом благоговейного воспоминания со стороны всего населения Поволжья. Ко дню встречи св. иконы (26 июня) в Казань стекаются многие тысячи, десятки тысяч, до сотни тысяч людей из окрестных губерний – Казанской, Вятской, Пермской, Уфимской, Симбирской, Самарской, Саратовской, Пензенской. Население ближних деревень стекалось к этому дню в Казань поголовно.

Незадолго до «встречи» в Семиозерную пустынь отправлялся викарный архиерей, который служил там в течение нескольких дней. 25 июня после литургии икона Смоленской Б[ожией] М[атери] в сопровождении многолюдного крестного хода переносилась из Семиозерной пустыни в Кизический монастырь, находящийся в 4-х верстах от Казани. Ко всенощной сюда стекалось множество горожан и все приехавшие паломники. 26 июня после литургии в кафедральном соборе архиепископ Казанский выходил с крестным ходом в сопровождении духовенства всех казанских церквей на край города к р[еке] Казанке. Вся дорога от Кизического монастыря [до] города и весь кремлевский холм бывали усеяны сотнями тысяч людей.

Кизический монастрырь

Крестный ход из Кизического монастыря приближался к городу, где его встречал архиепископ с городскими святынями. Толпы народа, пестревшие бесчисленными разноцветными одеждами – розовыми, белыми, голубыми – представляли грандиозное зрелище, растянутое на несколько верст. Над толпою колышутся несомые десятками людей носилки с высоким киотом для чудотворной иконы, сплошь украшенным гирляндами бумажных цветов. Этот киот на носилках первым входит в город. Густая толпа народа, движущаяся сплошным потоком, зычно поет «Пресвятая Богородице, спаси нас!». Приближаются хоругви, толпа духовенства, наконец – чудотворная икона в сопровождении архиерея. Необычайно благоговение встречающих казанцев увеличивается по мере приближения процессии к городу и достигает наибольшей высоты, когда св. икона вступает на мост, перекинутый через р[еку] Казанку, и таким образом входит в пределы города, избавленного ее чудесным заступлением от морового поветрия. Оба крестные хода встречаются, и тотчас же начинается краткое молебствие, по окончании которого архиепископ высоко поднимает чудотворную святыню над головою и на все четыре стороны осеняет ею град и народ под звуки всенародного пения «Пресвятая Богородице, спаси нас!». Затем начинается шествие св. иконы в кафедральный собор вокруг кремля – по пыльной улице города с подъемом вверх по Ивановской горе через главные Спасские ворота кремля, через весь кремль в кафедральный [Благовещенский] собор.

Вечером в соборе совершается торжественная всенощная с акафистом, а на следующий день – обедня. В течение месяца св. икону носят из дома в дом по всему городу, по очереди обходя все приходы. В каждом приходе икона пребывает по 2–3 дня, причем в один из этих дней в приходской церкви совершается торжественное богослужение – всенощная с акафистом и литургия с молебствием перед чудотворной иконой. Два раза в течение месяца совершаются крестные ходы с иконою вокруг города: 2 июля – вокруг верхней части города и 20 июля – вокруг Забулачной части. 8 июля бывает великое торжество в Казанском монастыре – день явления чудотворной иконы Казанской Б[ожией] М[атери]. Накануне совершается всенощная с акафистом «нараспев», утром литургия и крестный ход вокруг стен монастыря с молебствиями у всех 4-х ворот обители. 26 июля происходят проводы иконы Смоленской Б[ожией] М[атери] в Семиозерную пустынь опять при стечении всех городских жителей.

В течение года справляются еще некоторые выдающиеся местные праздники; они падают на начало октября и начало декабря: 1-го октября – Покров, 2-го октября – взятие Казани, 4-го – Казанских святителей Гурия, Варсонофия и Германа, 5 октября – Московских чудотворцев.

В день взятия Казани совершалась архиерейская служба в церкви – памятнике на могиле воинов, убиенных татарами при осаде Казани. После литургии панихида совершалась в подземном склепе, где хранились кости убиенных, а затем перед памятником проходил парад войскам. В начале декабря праздники: Варвары (праздник в Спасском монастыре), 5 декабря св. Гурия (в кафедральном соборе), 6 декабря Николая Чудотворца (в Казанском монастыре, где находится весьма чтимая икона св. Николая Чудотворца).

Церковное богослужение в Казани всегда отличалось большим благолепием и торжественностью. Накануне храмовых праздников всенощные всегда сопровождались акафистами. Обилие духовенства делало службы торжественными, во многих храмах было прекрасное пение: славились архиерейский хор, хор И. С. Морева[12](лучший в Поволжье церковный хор, дававший ежегодно несколько концертов в течение Великого поста в дворянском собрании), хор Духовной академии. Совершенно своеобразное, полное необычайного мистицизма, удивительной прелести и особенной грации пение было в Казанском монастыре.

Во главе Казанской епархии стоял архиепископ. Кроме него имелось 2 или 3 викарных епископа. Один из них был ректором духовной академии (еп[ископ] Чистопольский), два другие жили в Спасском и Кизическом монастырях. Незадолго до революции епископами Чистопольскими были [последовательно] Антоний Храповицкий[13] и Анастасий Александров[14], епископом Мамадышским был Андрей Ухтомский[15] – фигуры видные, незаурядные. Городское духовенство Казани, весьма многочисленное, распадалось на несколько обособленных групп. Первою группою являлся круг духовенства кафедрального собора и приписанных к нему церквей; этот круг являлся [собранием] приближенных к архиепископу и в нем сосредоточивались бразды правления Казанской епархии; отсюда шли назначения и увольнения для всего приходского духовенства Казанской епархии. Во главе этой группы в последние годы перед революцией стоял настоятель кафедрального собора Андрей Поликарпович Яблоков[16] – почтенный старец безукоризненной жизни, очень умный, хороший знаток исторических древностей края, автор нескольких книг по истории местных храмов, но человек очень властный, крутой, резкий и грубоватый.

Вторым лицом был ключарь собора протоиерей Рождественский[17]; видной фигурой являлся протодиакон Аксенов[18] – обладатель мощного баса, священнослужитель представительный и благолепный, отлично знавший церковную службу.

Епархиальное духовенство возглавлялось с конца 1910 г. престарелым архиепископом Иаковым[19], который в конце 1917 г. после избрания патриарха, был возведен в сан митрополита Казанского и Свияжского. Это был глубокий старик, весьма близорукий, довольно дряхлый, говорят, очень ученый (не знаю, верен ли слух, будто он особенно любил астрономию). Плохой проповедник. Казанцы его не особенно любили – он и был ничем особенно не замечаем, а по направлению был крайне правым. После живого, общительного покойного архиепископа Никанора[20] (1907–1910 [гг.]), печатавшего много книг и произносившего живые, интересные проповеди, Иаков был непопулярным. Он держался замкнуто, уединенно и все дела епархиальные находились в руках у А. П. Яблокова, который фактически управлял епархией.

Святитель Анатолий (Грисюк)

Незадолго до революции ректором Академии, епископом Чистопольским стал Преосвященный Анатолий (Грисюк)[21], человек малозаметный на первых порах и ничем сначала не выдававшийся; епископом Чебоксарским, жившим в Кизическом монастыре, был Преосвященный Борис[22] – рыжий, с простым открытым лицом, которого казанцы мало знали, но уважали. Других епископов не было. В Спасском монастыре настоятелем был не епископ, а молодой архимандрит Иоасаф (Удалов)[23]. После Андрея Ухтомского ничем не замечательный, но весьма симпатичный, приветливый, довольно упитанный, с большой бородой и маленькими, хитрыми глазами-изюминками.

После епархиального управления, сосредоточивавшегося в руках группы кафедрального духовенства, выделялась группа академической корпорации. За 10 лет до революции эта группа имела своего выдающегося вождя – Антония Храповицкого, который старался поднять авторитет монашества и с успехом насаждал иночество. Все выдающиеся церковные деятели из среды черного духовенства в Казани, действовавшие после революции, вышли из числа его учеников: академическая корпорация поддерживала заветы еп[ископа] Антония и, кроме того, славилась своим ученым авторитетом. С епархиальным начальством отношения академической корпорации были натянутыми.

Казанский Богородицкий женский монастырь

 

Монашествующая группа видного значения не имела. Самый богатый монастырь (Казанский) был женским и имел белое духовенство, ничем не отличавшееся от приходского духовенства. В апреле месяце [1917 г.] в Казанском монастыре произошла революция: монахини под впечатлением Февральского переворота низложили игуменью Варвару и выбрали новую игуменью из своей среды – Серафиму, но она вскоре же умерла, еще не получив утверждения со стороны епархиального начальства; тогда монахинями была выбрана в игуменьи мать Рахиль[24] – ничем не замечательная, совсем необразованная женщина, из простых крестьянок; фактически же управляли монастырем строжайшая мать-благочинная Юлия[25] и умнейшая мать-казначея Вероника[26]. Бывшая игуменья мать Варвара[27] жила на покое, занимая особый домик в монастыре.

В Спасском монастыре молодой архимандрит Иоасаф старался изгнать то мистическое кликушество, которое начало образовываться вокруг монастыря во время настоятельства еп[ископа] Андрея [Ухтомского]; Иоасаф искоренял этот дух путем строгого соблюдения устава, увлекался стариной, строил в «древнерусском» стиле часовню над мощами святителя Ефрема. Нося в душе идеалы царя Алексея Михайловича, Иоасаф был далек как от мистики, так и от аскетизма. Будучи прекрасным дельцом практической складки, он привел монастырь в цветущее состояние.

Мистицизм и кликушество свили себе гнездо в Ивановском монастыре, где настоятельствовал молодой архимандрит Ефрем[28]. Около него сгруппировались экзальтированные женщины из мещанских кругов (вокруг Андрея Ухтомского в свое время были дамы из высшего общества), Ефрем производил общую исповедь, давал молящимся освещенные цветы и т. п. Это было одно из явлений той экзальтации, которая до революции процветала около Иоанна Кронштадтского, Илиодора и в других местах. Самой многочисленной группой являлось в Казани приходское духовенство. Оно жило богато. Это были пожилые, почтенные протоиереи с академическим образованием, жившие на хорошую ногу, имевшие и достатки, и досуги. Летом отцы протоиереи жили на собственных дачках или катались на пароходах по Волге, жили вообще безбедно.

Некоторые приходские настоятели и священники состояли в то же время и профессорами Духовной академии, например о. Александр Воронцов[29] (Грузинская церковь), о. Николай Писарев[30] (Покровская церковь). Самыми богатыми приходами считались центральные приходы (Покровский, Воскресенский, Богоявленский, Грузинский, Вознесенский), а также большие окраинные (Георгиевский, [Духо]-Сошественский, Варваринский), у Петропавловского собора приход состоял из 2-х домов, но считался самым лучшим в городе, потому что собору принадлежали большие корпуса торговых помещений, сдававшиеся под магазины, и арендная плата шла в пользу духовенства. Беднее было духовенство маленьких окраинных приходов вроде Пятницкого, Евдокиинского, Успенского, Ильичевского, Варваринского. Из приходских протоиереев отметим Троицкого[31] в Воскресенском приходе (хороший проповедник), Миролюбова в Петропавловском соборе, Кошурникова[32] в Богоявленской церкви (благолепное служение), Богословского[33] в Покровской церкви, Воронцова в Грузинской церкви (хороший проповедник).

Здание Казанской Духовной Академии

Особую группу составляло довольно многочисленное в Казани духовенство учебных заведений. Сюда принадлежали законоучители гимназий, семинарий, учительских институтов, епархиальных и духовных училищ и т. д. Сюда принадлежал и профессор богословия в университете Н. В. Петров[34] (замечательный проповедник). Среди этой группы было много выдающихся по уму, по образованию, дару слова лиц. Особенно выделись проф[ессор] Н. В. Петров, затем законоучитель 1-й мужской гимназии Павел Митрофанович Руфимский[35], (читавший публично лекции о Достоевском, о Леониде Андрееве, о смысле жизни и т. д.), и законоучитель Коммерческого училища Евгений Федорович Сосунцов[36] (автор нескольких книжек). Это было наиболее передовое и либеральное духовенство. Не зная тягот приходских треб, учебное духовенство пользовалось благами легкой жизни – жалованьем, казенной квартирой и летними отпусками.

Таково было в общих чертах состояние казанского духовенства перед событиями 1918 года. Мы не упоминаем о других сторонах деятельности – о кипучей миссионерской и издательской деятельности, о журналах, издававшихся в Казани и при епархиальной консистории, и в Духовной академии, и в Церковно-археологическом обществе.

Миссионерская деятельность казанского духовенства была, конечно, очень важна, но она была разбита между консисторией, академией, миссионерскими курсами и учительской семинарией. Скорее это была уже отрасль не церковного ведомства, а народного просвещения. Можно сказать, что после 1905 года миссионерская деятельность была подорвана и велась помимо духовенства в кругах учебного округа. Глава казанских миссионеров протоиерей Е. А. Малов[37] скончался в январе 1918 г. Он объединял миссионерскую деятельность консистории и академии, т[ак] к[ак] был (до Яблокова) настоятелем кафедрального собора и одновременно профессором академии. После него не осталось в среде казанского духовенства ярких представителей миссионерства.

Поместный собор

В 1917 г. состоялся Всероссийский Поместный Собор православной Церкви, в котором приняло участие и духовенство Казанской епархии[38]. Казанская делегация имела на соборе видное значение в силу того, что в состав ее входили многие профессора духовной академии, пользовавшиеся большим авторитетом в научных вопросах. Само же духовенство Казани видных представителей своих на Собор не посылало. В то время выделялись среди приходского духовенства Яблоков и Виноградов[39], среди учебного духовенства Руфимский и Сосунцов, затем были молодые выдающиеся проповедники среди духовной академии Афанасий (Малинин)[40], Варсонофий (Лузин)[41], о. Александр Лебедев[42]. Поместный Собор привел к преобразованию консисторий в епархиальный совет. В [Казанском] епархиальном совете получили преобладание прогрессивные, либеральные священники Руфимский и Лебедев, а старые протоиереи вроде Яблокова как бы отошли на второй план. Таково было положение дел перед началом гражданской войны.

Декрет об отделении церкви от государства встречен был в Казани спокойно, т[ак] к[ак] большое количество образованного и прогрессивного духовенства было достаточно подготовлено к этой реформе. В частности, Руфимский, Сосунцов и другие давно являлись сторонниками подобной реформы и она не возбудила против себя никакого движения.

В связи с раскрытым в Казани офицерским заговором, во главе которого стоял генерал фон-Ахте[43] в июне 1918 г. ЧеКа произвела в Свияжском монастыре обыски с целью поимки якобы скрывавшихся [там] офицеров, но никого не нашла. Из Свияжска три чекиста (Копко[44], Несмелов[45] и Лавринович[46]) в сопровождении 4 красноармейцев переправились через Волгу в Раифскую пустынь. По приезде к пустыни чекисты и красноармейцы не были допущены в монастырь и разместились на ночь в монастырской гостинице за стенами обители. Ночью временно исполнявший обязанность игумена иеромонах Федор созвал общее собрание монахов и на нем было постановлено поднять крестьян окрестных сел и деревень с целью ограждения монастыря от прибывших чекистов. Иеромонах Митрофан немедленно дал тревогу. С рассветом народ стал сбегаться к монастырю кучками, вооруженными чем попало. Чекисты были обезоружены и арестованы. Чекист Копко был ранен ударом в голову и отправлен для перевязки в монастырскую больницу. Толпа увеличивалась ежеминутно и потребовала расстрела арестованных. Чекисты и красноармейцы были выведены по одиночке из караулки к святым воротам и после побоев расстреляны на глазах толпы. После расстрела трупы были увезены в лес и сожжены.

В начале августа с/г Казань была взята чехо-словаками. Белые пробыли в Казани ровно месяц. В течение этого времени митрополитом Иаковом вместе с духовенством приходских церквей было совершено торжественное всенародное молебствие с крестным ходом на Ивановской площади перед кремлем о даровании победы белым над красными. Ежедневно по вечерам в 9 часов во всех приходских церквах совершались молебствия о победе.

В последние дни перед взятием Казани красными город подвергся бомбардировке, причем пострадали от обстрела некоторые церкви – Покровская и Николо-Вишняковская. У обеих из них снаряды попали в купол: у Покровской церкви вся наружная обшивка купола была разворочена, у Вишняковской – пробита. У Грузинской церкви снаряд попал в ограду храма. Церковь на Устьи (пароходные пристани на Волге) сгорела до основания. В ночь на 10 сентября нового стиля белые войска оставили Казань. Вместе с белыми из Казани ушло 60 тысяч граждан, в том числе ушло немало и духовенства.

Прежде всего, покинул свою паству престарелый митрополит Иаков, уехавший вместе с протоиереем А. П. Яблоковым. Ушел весь причт кафедрального собора – ключарь Рождественский, протодиакон Аксенов и другие. Ушел викарный епископ Борис [Шипулин]. Приходское духовенство ушло чуть не все целиком, но некоторые священники вскоре же, дней через 10–15 вернулись обратно, дойдя лишь до г[орода] Чистополя. Большинство же ушло в Сибирь и многие церкви (Покровская, Воскресенская, Георгиевская, Петропавловский собор) и другие остались совершенно без причта.

В ночь отступления белых в Казанском монастыре все монахини приобщились св. тайн и готовились к принятию мученической смерти. Духовенство Казанского монастыря почти все остались в Казани, и лишь старший дьякон Михаил Гаврилович ушел в Сибирь. Из Феодоровского монастыря[47] монахини ушли и добрались вместе с воспитанницами Родионовского ин[ститу]та до Спасского затона, где их настигли красные, и доставили на пароходах в Казань: (был открыт свободный проезд для всех желающих).

Прочнее всех привязанными к своим местам и наиболее стойкими и мужественными оказались монахи, которые не ринулись, подобно белому духовенству прочь от своих обителей. Настоятели монастырей Спасского – Иоасаф, Ивановского – Ефрем, Зилантовского – Сергий[48], Макарьевской пустыни – Феодосий[49] остались на местах. Семиозерная пустынь, находившаяся в самой полосе военных действий и занимавшаяся то белыми, то красными, мужественно перенесла испытания во главе со своим престарелым архимандритом Андроником[50], который остался на своем посту и никуда не бежал.

Рано утром 28 августа (10 сентября н. ст.) красные с удивлением увидели, что враг перед ними исчез, и заняли город. В это утро литургия совершалась в Казани, кажется, только в Ивановском монастыре игуменом о. Ефремом. Все сидели, спрятавшись и запершись в своих домах, боясь показаться на улицу. При вступлении красных в Казань подвергся разгрому Зилантовский монастырь. Архимандрит Сергий и все монахи в числе 11 человек были в трапезной, когда в монастырь вошел отряд красноармейцев. Монахи были выведены из помещения в ограду и все были расстреляны: красноармейцы мстили белым за то, что они превратили Зилантовский монастырь в форт обороны. В Свияжске после взятия города живший здесь на покое заштатный епископ Амвросий[51] был арестован и отвезен на станцию «Свияжск» железной дороги. Отсюда его повели в село Вязовые и по пути расстреляли.

В день взятия Казани были разгромлены оставшиеся без надзора кремлевские церкви – дворцовая и крестовая (в митрополичьем доме). Несомненно, что если бы митрополит Иаков остался в своем доме, то такого разгрома не произошло. Впоследствии в течение нескольких недель духовенству различных церквей жители Казани приносили найденные на улицах обломки священных предметов. На бульваре у кремлевской стены был найден оторванный оклад Евангелия. Прачки нашли в грязном белье, отданном в стирку солдатами, несколько антиминсов. Архиерейские мантии отдавались портнихам для перешивания в женские платья.

Город несколько дней оставался без колокольного звона: боялись звонить в колокола. Все было придавлено, ждали террора, которым так пугали белые перед отступлением. Они предвещали, что красные отдадут весь город на разграбление солдатам, а мужчин поголовно будут убивать. Однако того не случилось. Разграблению подверглись лишь квартиры, из которых все жители ушли с белыми и оставили их на произвол судьбы, но и эти грабежи производились не столько красными, сколько местными подонками общества, обитавшими в тех же домах и завидовавшими своим богатым соседям. До 9(22) сентября на улицах Казани почти отсутствовало всякое движение: все, кто остались в городе, старались сидеть взаперти по домам, спасаясь террора. Лишь со дня похорон павших при взятии Казани, 9(22) сентября восстановилось нормальное уличное движение, и на тротуарах появился обычный народ. Первые дни после взятия Казани богослужение совершалось лишь в монастырях (Спасском, Казанском и Ивановском), но без звона, при закрытых дверях и в неурочное время. В первый раз зазвонили в колокола ко всенощной в субботу 1/14 сентября. С этого времени была возобновлена служба в тех приходских церквах, где сохранились священники. В целом же ряде церквей причта совсем не было, и они оставались без богослужения в течение нескольких недель до тех пор, пока не были назначены туда новые, временные настоятели.

В момент взятия Казани в городе не было ни одного епископа: из трех архиереев, живших в Казани, митрополит Иаков и епископ Борис Чебоксарский ушли вместе с белыми, а ректор духовной академии еп[ископ] Анатолий Чистопольский в это время находился в Москве на сессии Всероссийского Поместного собора и не мог вернуться в Казань, т[ак] к[ак] въезд туда был прекращен. Старшим по чину среди казанского духовенства оказался настоятель Спасского (в кремле) монастыря архимандрит Иоасаф (Удалов). Ему пришлось вынести на своих плечах всю тяжесть первых дней после ухода белых и надо сказать, что он оказался вполне достойным своего трудного положения. Несмотря на свои молодые лета (31 год) и на неподготовленность к подобному делу (А. П. Яблоков считал его еще «мальчишкой» и близко не допускал к епархиальному управлению), архимандрит Иоасаф обладал большим умом, дальновидностью, практическим складом мышления, административными способностями, а также превосходным характером – спокойным, уравновешенным, выдержанным и жизнерадостным. В самых затруднительных случаях он ни на минуту не терял хладнокровия, и самый опасный разговор умел поддерживать в добродушных и даже шутливых тонах.

7/20 сентября во время совершения архимандритом Иоасафом литургии в Спасском монастыре в алтарь вошел красный командир и объявил, что кремль закрывается для публики, объявляется военным городком и что все гражданские учреждения и частные лица из кремля выселяются. Закрытие кремлевских храмов последовало 9/22 сентября. Иоасафу разрешено было вынести из [кафедрального] собора и из Спасского монастыря за пределы кремля мощи святителей и важнейшие святыни, но при этом было постановлено, чтобы военным властям были даны точные списки всех участников перенесения святынь, не более 20-ти человек и чтобы перенесение было совершено в один прием, без повторных хождений и без всякого пения. В день перенесения [святынь] к Иоасафу несколько раз поступали противоречивые распоряжения коменданта: то для перенесения назначалось одно время, то другое – то до наступления темноты, то после того, как стемнеет. Перенесение святынь было совершено в 9 часов вечера силами и усердием монахинь Казанского монастыря[52], т[ак] к[ак] в Спасском монастыре кроме архимандрита Иоасафа и иеромонаха Варсонофия оставался один единственный монах Венедикт. Местом для пребывания святынь архимандрит Иоасаф, естественно, выбрал Казанский монастырь. Из кафедрального собора решено было вынести только мощи святителя Гурия, из Спасского же монастыря арх. Иоасаф взял все главные святыни – мощи святителя Варсонофия, икону св. Варвары с частицей мощей, древние иконы Николы Ратного и Спаса Всемилостивого, а также древние запрестольные икону и крест. Впервые за целый ряд веков мощи святителей Казанских покидали стены древнего кремля на продолжительное время. Шествие началось из кафедрального собора как более отдаленного от кремлевских ворот. Мощи были подняты со своего места и понесены на носилках монахинями Казанского монастыря. У ворот Спасского монастыря к шествию присоединились монахини с лицами[53] святителя Варсонофия и с другими святынями. Святыни были изнесены из своих мест и двери собора и обители замкнулись с опустевшими храмами.

Под покровом темноты в темную осеннюю ночь печальное шествие двинулось из кремля к Казанскому монастырю. В глубоком молчании, без колокольного звона, без священных песнопений двигалось шествие по пустым улицам города: военное положение запрещало жителям выходить на улицы после 7 часов вечера. Так, невидимые никем, шествовали святители Гурий и Варсонофий по улицам своего града, изгнанные из родных обителей, чтобы найти приют под покровом [Казанской иконы] Божией Матери. Согбенные под тяжестью серебряных гробниц, медленно двигались грустные фигуры, храня безмолвие в сердцах, переживавших момент величайшего потрясения. Скорбь смешивалась с бодрым мужеством и решимостью… В Казанском монастыре духовенство с игуменьей ждали приближения шествия в зимнем храме, где в то время совершались ежедневные службы (в тот год еще в августе, при белых, службы были перенесены из летнего храма в зимний ввиду опасности, грозившей от бомбардировки). Шествие долго не появлялось. Наконец оно достигло святых ворот монастыря. Ворота тотчас закрылись за шествием и мощи были внесены в храм, поставлены на приготовленное место – у южной стены. Двери храма были заперты, и началось трогательное ночное служение – молебствие. Мощи святителей были спасены в стенах обители Казанской Божией Матери.

Кафедральный собор и главный (Преображенский) храм Спасского монастыря были закрыты и запечатаны. Архимандрит Иоасаф и иеромонах Варсонофий (Лузин) были выселены за пределы кремля и поселились в Ивановском монастыре. Наступили тяжелые дни. В городе происходили расстрелы. В подвале «Набоковки» (дом Набокова на улице Гоголя, где помещалась ЧеКа) было посажено несколько священников. Священник Пятницкой церкви Гидаспов[54] был расстрелян. Расстрелян был также священник Екатерининской церкви.

13/26 сентября возвратился в Казань из Москвы Преосвященный Анатолий, нашедший уже новый порядок вещей. Он по праву и по обязанности вступил в управление Казанской епархией и в течение двух лет был здесь единственным епископом. Он созвал уцелевших членов епархиального совета, в который входили архимандрит Иоасаф, прот[оиерей] Павел Руфимский, прот[оиерей] Порфирий Руфимский[55] и священник Казанского монастыря Александр Васильевич Лебедев.

Первым делом епархиального совета, поселившегося на антресолях Ивановского монастыря, была забота о замещении причтов тех церквей, которые были покинуты убежавшими священниками. Настоятелями и священниками церковных приходских [причтов] были назначены различные случайные священники, оказавшиеся в то время в Казани из числа сельского духовенства, из беженцев и т. д. Так, например, настоятелем Покровской церкви был назначен священник крещено-татарской школы Тимофеев[56], настоятелем Пятницкой церкви – законоучитель эвакуированного в Казань Псковского кадетского корпуса Беллавин[57], Варваринской церкви – священник с какого-то флотского корабля, Воскресенской церкви – полковой священник, Георгиевской церкви – беженец из Западного края Корейша[58] и т. д.

Епископу Анатолию принадлежит заслуга устроения церковной жизни Казанской епархии в самое тяжелое время. Устроение это было совершено на новых началах – на основе приходского самоуправления. Преосвященный Анатолий совершенно покончил с методами прежней консистории, царившими при митрополите Иакове и священнике Яблокове. Он предоставил епархиальным [приходским] советам полное право выбирать себе пастырей, рукополагал во священники дьяконов, если таковых избирали прихожане, рукополагал в дьяконы псаломщиков и т. д. Церковная жизнь, отделенная от государства, оживилась самодеятельностью приходских советов. В то же время Преосвященный Анатолий не только не ронял своего нравственного авторитета, но как нельзя более возвысил его пред своею паствою. Он выявил собою удивительный образец смирения. Держась с величайшей скромностью, серьезностью и молитвенным благоговением, еп[ископ] Анатолий был живым наглядным образцом самоуглубления, подвижничества и аскетизма. Он ничем решительно не походил на тех епархиальных архиереев, которых ранее знала Казань последнего времени. То были величавые старцы, редко показывавшиеся на улицах, всегда проезжавшие в карете, недоступные и суровые. Епископа Анатолия вскоре уже знала вся Казань, от мала до велика. Он всегда ходил пешком. Ежедневно шел длинный путь через весь город из Духовной академии с Арского поля в Ивановский монастырь к кремлю (расстояние 4 версты). Худой, изможденный, сутулый, спешащей походкой быстро шел он пешком, опираясь на посох и вызывая сочувственное изумление со стороны казанцев. Епископ Анатолий ввел обычай непременно лично служить в дни приходских праздников во всех приходах Казани: накануне – всенощную с акафистом, в день праздника – литургию с молебном. Благодаря этому он посетил все до одного прихода Казани, всюду говорил поучения и подавал личный пример смирения. Многие церкви по своей бедности многие годы не видавшие архиерейского богослужения, испытали теперь радость благолепного и трогательного архиерейского служения. Повсюду, где только не появлялся епископ Анатолий, он вызывал огромный подъем нравственного и религиозного чувства.

В то время нервы у всех были напряжены, все пережили много горя. У одних были убиты родственники, у других близкие находились у белых и все трепетали за будущую судьбу, т[ак] к[ак] война далеко еще не кончилась. И в эти месяцы молитва была единственной отрадою и надеждою, храмы были переполнены, много было плачущих [людей]. Еп[ископ] Анатолий своим нравственным обликом и наглядным примером смирения вызывал необычайный подъем просветления. На него смотрели как на искреннего молитвенника, человека не от мира сего и искренно верили в то, что его молитва до Бога доходчива. Его просили помолиться за того, за другого, к нему шли под благословение и он всех благословлял до единого, никому не отказывая в благословении. С еп[ископом] Анатолием казанцы пережили труднейшие годы своей жизни, и воспоминание о нем навсегда останется светлым лучом в жизни Казанской епархии.

Религиозным центром Казани стал Казанский монастырь. Здесь были сосредоточены все главные святыни – икона Казанской Б[ожией] М[атери] и мощи святителей, здесь каждый праздник совершалась архиерейская служба. По средам здесь еп[ископ] Анатолий служил акафист св. Гурию, по пятницам – св. Варсонофию. Сюда стекались все скорбящие и чающие утешения. В Казанском монастыре с его мистическим пением находили забвение от скорбей и от скудной действительности все обуреваемые земными страданиями.

Зимою [1918–1919 гг.] по городу ходили легенды о закрытом кремле. Говорили, что красноармейцы, стоящие на часах у кафедрального собора и в Спасском монастыре, видят по ночам зажженные свечи внутри запечатанных храмов и слышат доносившееся оттуда церковное пение. Часовой в ограде Спасского монастыря видал, как будто бы ночью вышедшего из запечатанной церкви монаха, между тем как монастырь был необитаем. Красноармейцы дочиста разорили архимандричьи покои в Спасском монастыре. Церковь бывшего военного училища была обращена сначала в конюшню, а затем в автомобильный гараж.

Зимою стал свирепствовать тиф, и здание Духовной академии было занято под тифозный госпиталь. 8-го ноября [1918 года] в Академической церкви еще совершалось богослужение, а к Масленице 1919 года церковь была уже закрыта. Крестовою церковью еп[ископа] Анатолия, жившего в Академии, стала ближайшая приходская церковь – Варваринская. Здесь он ежедневно служил на первой неделе Великого поста и здесь говел. Половина его квартиры была занята под тифозный госпиталь, и из-за стены доносился бред и крики больных красноармейцев.

В марте тиф перекинулся на гражданское население и первой жертвой эпидемии стал священник Грузинской церкви о. Александр Воронцов, один из популярнейших и образованнейших священников Казани. Он умер к глубокому огорчению прихожан в вербную субботу 1919 г. На его место получил назначение о. Павел Митрофанович Руфимский, бывший законоучитель 1-й мужской гимназии, после закрытия гимназии пытавшийся превратить свою [Крестовоздвиженскую] церковь в приходскую, но неудачно, т[ак] к[ак] приход был слишком мал.

В конце апреля ст[арого] стиля состоялось награждение митрою настоятеля Казанского монастыря прот[оиерея] Н. П. Виноградова – старого, заслуженного протоиерея, долгое время бывшего инспектором Академии. Он был профессором латинской словесности. После смерти Е. А. Малова (январь 1918 г.) в Казани не было митрофорного протоиерея, теперь же настоятель прославленного заслугами Казанского монастыря, ставшего защитником всех святынь казанских, был по справедливости украшен митрою. Протодиаконом же еп[ископ] Анатолий сделал дьякона Никольского[59] – делегата на Всероссийском Поместном Соборе; у этого протодиакона Никольского был довольно хороший голос, но грубая «выходка» – он служил не особенно благолепно. После отступления белых в Казани совсем не осталось хороших голосов.

Приближение к Казани Белой армии Колчака и ее внезапное отступление казанское духовенство пережило спокойно. Гражданские учреждения были эвакуированы из города, но церковная жизнь нисколько не нарушалась. Во время эвакуации кремль был открыт для граждан и роль его как «военного городка» была окончена. Охрана кафедрального собора и Спасского монастыря была передана властями Обществу археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 14/27 мая 1919 г. члены совета общества археологии впервые посетили кафедральный собор. Оказалось, что с того момента как из собора были вынесены мощи свят. Гурия, в храм никто не входил ни разу, и в нем все оказалось нетронутым. На кафедре посреди храма лежал орлец – как будто здесь только вчера совершалась архиерейская служба. Везде были посланы ковры, все было так, как было оставлено митрополитом Иаковом и протоиереем А. П. Яблоковым. Храм был покинут ими внезапно, ничто в нем не было убрано для эвакуации, и в течение 8-ми месяцев в него никто не входил. Гуриевы иконы, принесенные из Москвы в 1555 г., были неповрежденными, лишь место мощей было пусто. В соборе был зимний холод, со стен текла вода, на полу стояли лужи воды, красной от ржавчины чугунного пола. В алтаре архиерейская мантия и митры, лежавшие в диаконнике, были совершенно мокры от сырости. Красивая картина внешнего порядка, которым собор блистал как [и] в дни прежних архиереев, немедленно была нарушена, чтобы предохранить от дальнейшей сырости. Все окна были открыты на целое лето, чтобы проветрить храм, все ковры сняты и высушены, сырость на полу вытерта, облачения высушены. Некоторые предметы, необходимые для богослужения, и в которых казанское духовенство испытывало большую нужду – миро, свечи и т. п. – были взяты из собора, с разрешения Общества археологии, духовенством. Взят был также глазетовый золотой покров для раки святителя Гурия и возложен на его мощи в Казанском монастыре. Собор был запечатан теперь печатью Общества археологии.

В Спасском монастыре было менее благополучно. Печать у входных дверей оказалась сорванной, и внутрь храм кто-то входил (вероятно, солдаты): царские врата в главном храме были открыты, но престол оказался нетронутым. На паперти были выломаны оконные рамы и оборвана войлочная обшивка дверей. Покои настоятеля были совершенно разграблены и опустошены при эвакуации «военного городка», а может быть еще ранее, осенью. В кремлевских храмах богослужение не совершалось в то время уже более 8 месяцев. [20 апреля] в первый день Пасхи 1919 г. красноармейцы проникли в колокольню кафедрального собора и звонили в колокола, в том числе и в самый большой (1500 пудов), даже после вечерни в неурочное время.

26 июня [1919 года] происходила обычная встреча иконы Смоленской Б[ожией] М[атери]. Ввиду того, что кафедральный собор был закрыт, икона была принесена не в кремль, а в Казанский монастырь, который таким образом все более и более становился средоточием религиозной жизни Казани. Как самая встреча, так и крестные ходы вокруг города были совершены вполне благополучно, без всяких заминок.

Петропавловский собор г. Казани

29 или 30 августа ст. стиля в Петропавловском соборе был произведен ЧеКою[60] обыск и при обыске обнаружены скрытые в соборе сундуки, принадлежавшие бежавшему с белыми священнику этого собора. В них хранилось имущество священника, а сундуки стояли в церкви как церковное имущество. Это открытие привело в ярость чекистов, и обыски последовали во всех храмах Казани. Все шло благополучно до 13/26 сентября [1919 г.], когда был обыск в кафедральном соборе, и на хорах собора чекисты обнаружили вделанную в стену и хорошо замаскированную стальную дверь. Ключи от стальной двери были у А. П. Яблокова, бежавшего в Сибирь с белыми. Было известно, что за этой дверью находится ризница кафедрального собора, но из оставшихся в Казани лиц в ней был однажды только еп[ископ] Анатолий. Протоиерей Яблоков усердно охранял эту ризницу и в своей ревности заходил так далеко, что в заседаниях Церковно-археологического общества демонстрировал не самые предметы, а лишь фотографии с них, несмотря на то что заседания происходили тут же, рядом с собором, в архиерейском доме. Замаскированная и запертая дверь страшно заинтересовала чекистов, и они решительно объявили, что непременно взломают ее[61]. Они вообразили, что там хранятся неимоверные сокровища, а особенно их привлекало желание найти личное имущество А. П. Яблокова.

Вечером 15/28 сентября состоялось на квартире у члена совета О[бщест]ва археологии профессора Иринарха Аркадьевича Стратонова[62] экстренное совещание, на котором присутствовал архимандрит Иоасаф, протоиерей Павел Митрофанович Руфимский и некоторые члены совета Общества археологии; решено было принять все меры к тому, чтобы древние памятники, хранящиеся в ризнице кафедрального собора, не подверглись конфискации, но были переданы комиссии по охране памятников старины и искусства (только что сформированной в Казани в августе 1919 года).

16/29 сентября утром в кафедральный собор явились чекисты с опытными слесарями и в присутствии членов совета О[бщест]ва археологии и представителей духовенства приступили к взлому стальной двери на хорах. Дверь эту разбивали стальным пробоем, ударяя по нему молотом. Работали два слесаря в течение 6 часов и за это время пробили в стальной двери отверстие, достаточное для того, чтобы открыть замок. Помещение ризницы оказалось состоящим из двух комнат, в которых стояли шкафы с облачениями. Никаких сундуков с имуществом о. Яблокова, разумеется, обнаружено не было, но вместо этого [были] обнаружены сокровища кафедрального собора – панагии, кресты, митры и облачения, унизанные жемчугом и осыпанные драгоценными камнями. Среди них было много прекраснейших памятников XVI, XVII и XVIII веков; особенно многочисленны и высокохудожественны были памятники, связанные с именами митрополитов Маркелла[63] и Тихона III-го[64] (эпоха Петра Великого –1690–1718 гг.).

17/30 сентября [1919 г.] чекисты предъявили ордер на конфискацию всех ценностей ризницы кафедрального собора, «не имеющих исторического значения». К таковым чекисты относили облачения XVII–XVIII веков, шитые жемчугом, и хотели немедленно подвергнуть их конфискации. В дело немедленно вмешалась Комиссия по охране памятников старины и искусства, с которой держал постоянную связь архимандрит Иоасаф, сам большой почитатель старины и любитель музейного дела. Комиссия по охране памятников искусства и старины в лице своего заместителя – П. М. Дульского[65] – обратилась с немедленным ходатайством к председателю Казанского [губернского] исполкома. Председатель исполкома т[оварищ] Антипов[66] вошел в рассмотрение этого дела, увидел неправильность и чрезмерную поспешность со стороны представителей ЧеКа и вошел в соглашение с председателем ЧеКа т[оварищем] Девингталем[67]: решено было отменить немедленную конфискацию предметов ризницы и приступить к составлению описи и к фотографированию этих предметов, причем опись и фотографирование было поручено произвести комиссии по охране памятников искусства и старины в присутствии представителя от ЧеКа; опись и фотографии должны [были] быть посланы в Москву и участь спорных предметов должна [была] быть решена [Всероссийским] Центральным исполнительным комитетом.

19 сентября/2 октября [1919 года] приступлено [было] к составлению описи и фотографированию предметов ризницы кафедрального собора, намеченных чекистами к конфискации. При составлении описи и фотографировании присутствовал представитель ЧеКа т[оварищ] Теплов. Составление описи и фотографирование продолжалось 20 сентября / 3 октября, 21 сентября / 4 октября и 24 сентября / 7 октября. В опись вошло 33 предмета древнерусского искусства – шитья-миниатюры, эмали и ювелирного дела. Особенно замечательны были 2 саккоса, шитые жемчугом, 2 пелены, жемчужная митра митрополита Маркелла и алмазное Евангелие Патриарха Адриана[68]. 27 сентября / 10 октября были приготовлены фотографические снимки с предметов ризницы и 29 сентября / 12 октября они должны были быть вручены представителю ЧеКа т[оварищу] Теплову, но он не явился за получением описи и снимков. Лишь через неделю выяснилось, что еще 3 октября из Москвы были отправлены телеграммы Казанскому исполкому и «Чрезвычайке» с распоряжением об отмене конфискации предметов из ризницы: [Казанская] комиссия по охране памятников искусства и старины успела немедленно известить Московскую комиссию по охране [памятников искусства и старины] и таковая вошла в сношение с ЦИКом РСФСР. Таким образом, дело это было прекращено. После этого было получено из Москвы распоряжение перенести предметы искусства и старины из взломанной ризницы собора в помещение губернского музея, где они и были помещены под охрану.

Почти одновременно с взломом ризницы кафедрального собора произошло выселение из Духовной академии епископа Анатолия. Ему предложили келью в Казанском монастыре, причем мать-казначея [Вероника] уступила ему свою келью, состоявшую из нескольких комнат, с отдельным ходом. Епископ Анатолий переехал в Казанский монастырь и монастырь окончательно стал средоточием церковной жизни Казани, местопребыванием не только всех святынь, но и правящего архиерея. Одновременно с еп[ископом] Анатолием был выселен из академических помещений проживавший там архимандрит Афанасий (Малинин), доцент Академии. Его очень любили единоверцы, которые предлагали ему даже архиерейскую кафедру. Когда его стали выселять из [помещения] Академии, единоверцы тотчас же предложили ему келью в единоверческом монастыре Николы на Булаке и он поселился там.

В конце 1919 г. архимандрит Иоасаф, иеромонах Варсонофий и инспектор Академии о. Феофан[69] вновь поселились в кремле в Спасском монастыре. Они заняли тесные кельи в древнем полуразрушенном здании XVII столетия. В конце ноября 1919 г. о. Феофан был назначен на должность архимандрита Свияжского Успенского Германова монастыря. Этот монастырь не имел архимандрита со времени гражданской войны (август 1918 г.) и пришел в упадок, а между тем там находилась важнейшая святыня Германа, и необходимо было поддержать монастырь. Настоятель Свияжского монастыря почитался в Казани первым лицом после епископов и стоял при служении выше не только архимандритов, но и митрофорных протоиереев, т[ак] к[ак] при совершении служения в своей обители он, как епископ, стоял на орлецах и совершал осенение дикирием и трикирием и имел посох с сулком.

Перед отъездом в Свияжск отец Феофан должен был ликвидировать закрытую церковь Духовной академии, занятую под тифозный госпиталь и перевести из нее священные предметы в Варваринскую приходскую церковь (как ближайшую). 1-го декабря состоялось возведение о. Феофана в сан архимандрита Свияжского. Праздники 4–6 декабря он провел в Казани, а затем отправился в Свияжск. По прибытии туда он немедленно захворал сыпным тифом, которым он заразился при перевозке священных предметов из академической церкви в Варваринскую. 30-го декабря он скончался и накануне нового года архимандрит Иоасаф похоронил в Свияжске своего друга.

1920-й год

Наступление Нового года совпало с концом гражданской войны на Восточном фронте: Колчак был разбит и вся Сибирь присоединена к Советской России. В начале 1920 года стали возвращаться в Казань ушедшие с белыми казанцы, в том числе и духовенство. В феврале и марте вернулось из Сибири множество приходских священников, покинувших в 1918 г. свои приходы. Они нашли свои приходы занятыми другими священниками, назначенными после ухода белых на временные вакансии. В одних приходах встречали прежних пастырей, любимых народом, очень хорошо и с радостью прощали им то, что они покинули свою паству; в других же приходах прихожане уже успели привыкнуть и полюбить своих новых пастырей, с которыми они пережили самое ужасное тяжелое время, и не желали иметь своих [прежних] пастырей, припоминая им укоризненно, что «пастырь добрый душу свою полагает за овцы, а наемник бежит»[70].

На этой почве произошел целый ряд конфликтов между пастырями и прихожанами. В некоторых приходах вернувшиеся из Сибири священники требовали водворения своего на прежнее место и приходские собрания, обсуждавшие кандидатуры старых и новых священников, принимали нередко бурные обороты. В то же время позиция Епархиального совета по отношению к приходским советам приняла совершенно неожиданное направление. Принцип епископа Анатолия, предоставившего приходам полную свободу выборов приходского духовенства, был оставлен под давлением архимандрита Иоасафа и о. Павла Руфимского.

По-видимому, они исходили из следующих соображений: 1) Необходимо было куда-то пристроить вернувшихся из Сибири приходских священников, многие из которых были вполне достойными пастырями; они уже достаточно были наказаны крушением своих надежд и возвращением к разбитым своим очагам. 2) В 1918 году многие приходы были заняты случайно оказавшимися в Казани священниками, беженцами, сельскими священниками, полковым духовенством, и уровень этих пастырей был весьма недостаточен по сравнению с прежними образованными и барственными приходскими пастырями. Руководствуясь этими соображениями, Епархиальный совет встал решительно на сторону возвратившихся из Сибири эмигрантов, тогда как народ, в общем, относился к ним с осуждением как к пастырям, трусливо покинувшим свою паству в минуту опасности.

Возвратившийся из Сибири кафедральный прот[оиерей] А. П. Яблоков, косвенно виновный в разгроме архиерейского дома и причинивший столько хлопот увозом с собой ключей от ризницы, получил священническое место в кладбищенской церкви на Арском кладбище (эта церковь была приписана к собору и в то время функционировала). Бывший самовластный распорядитель Казанской епархией теперь от всех дел был устранен, т[ак] к[ак] по своей деспотичности, консервативности и резкости он был совершенно не в состоянии ни управлять епархией, ни входить в сношение с гражданскими властями.

Старейший дьякон Казанского монастыря о. Михаил Гаврилович возвратился на свое прежнее место. В то время протодиакон Никольский уже стал сельским священником и Михаил Гаврилович стал протодиаконом Казанского монастыря, где его все любили.

Законоучителям 2-й и 3-й мужских гимназий были даны приходские церкви: о. Красовскому[71] – Вознесенская, о. Колокольникову – Георгиевская. Священник Спирин[72] бывший законоучителем во 2-м реальном училище, а в Сибири бывший полковым священником в армии Колчака, получил Варламовскую церковь после больших прений среди прихожан. Протоиерей Воскресенской церкви о. Н. М. Троицкий, в Сибири ведший весьма активную политическую деятельность при белых, вернулся не в свой приход, а в Зилантовский монастырь, где обосновались монахини закрытого Козьмодемьянского монастыря и восстановили обитель по соглашению с комиссией по охране памятников искусства и старины.

Наиболее острый конфликт в связи с приходскими местами возник в Покровской церкви. Здесь было два священника, оба бежали в Сибирь, и настоятель о. Богословский там умер; возвратился лишь второй священник – профессор Духовной академии о. Н. Н. Писарев, весьма уважаемый прихожанами. Временный настоятель о. Тимофеев беспрекословно уступил ему свое место и перешел в другой приход (в Козью слободу), а о. Н. Н. Писарева прихожане избрали своим настоятелем. На втором священническом месте они страстно желали видеть любимого отца Александра Семеновича Гаврилова[73], который на это место был назначен в 1918 г. Отец Александр Гаврилов обладал исключительными качествами – добротой, отзывчивостью, сердечностью и прихожане его так полюбили, так свыклись с ним за истекшие тяжелые годы, что совершенно не желали слышать ни о каком кандидате. Между тем, Епархиальный совет желал видеть вторым священником в Покровской церкви одного из своих двух кандидатов, которых он считал недостаточно хорошо устроенными на своих местах. Этими кандидатами были Николай Васильевич Петров, профессор богословия в [Казанском] университете, теперь священник Варваринской церкви, и о. Петр Грачев[74], священник Петропавловского собора, служивший делопроизводителем в Епархиальном совете. Оба прихода - Варваринский и Петропавловский, прежде бывшие наиболее доходными (Варваринский приход – дворянский, аристократический, Петропавловский – купеческий), были теперь совершенно разоренными и бездоходными.

 

Приходские собрания в Покровской церкви неизменно заканчивались избранием о. Гаврилова и отклонением других кандидатов. Между тем Епархиальный совет неизменно отказывал в утверждении о. Гаврилова на постоянной должности 2-го священника. Преосвященный Анатолий, человек слабовольный, всецело подпал под влияние архимандрита Иоасафа в этом вопросе и с упрямой настойчивостью не двигал дела вперед. Так обстояло дело в апреле и марте 1920 года.

В то же время возник новый конфликт. Друг архимандрита Иоасафа иеромонах Варсонофий (доцент Академии) и игумен Ивановского монастыря о. Ефрем были возведены в сан архимандритов, но в то время как о. Варсонофию немедленно была дана митра, отцу Ефрему Епархиальный совет упорно не желал давать митры, т[ак] к[ак] архимандрит Иоасаф весьма недолюбливал о. Ефрема за его мистицизм и за устроение общей исповеди, ночных бдений и за популярность преимущественно среди мещанских женщин. Отказом в возложении митры о. Ефрему наносилась глубокая и несправедливая обида, но о. Иоасаф стоял на своем, указывая, что архимандритство отнюдь не связано непременно с возложением митры, что это два отдельных акта и о. Ефрем остался архимандритом без митры. Это дело было в апреле месяце, и в конце того же месяца разнесся радостный слух о назначении в Казань нового митрополита. Из событий этого же времени следует отметить возобновление служения в кремлевских храмах – в кафедральном соборе и в Спасском монастыре. Первая служба в кафедральном соборе была совершена в храмовый праздник [Благовещение] 25 марта[/7 апреля] 1920 года архимандритом Иоасафом. Таким образом, собор не действовал с 28 августа 1918 г. до 24 марта 1920 г. – 19 месяцев.

Радость казанцев о назначении нового митрополита была вполне обоснованною. Покинутая митрополитом Иаковом кафедра Казанская вдовствовала уже около 2 лет; управляющий епархией Преосвященный Анатолий являл своей пастве незабываемый пример смирения, но в эти трудные годы нужен был также пастырь, который возвысил бы голос Церкви твердо и мужественно среди треволнений и бурь житейского моря. Церковь казанская истосковалась по архипастыре твердом, непоколебимом, который был бы мужественным вождем среди жизненных нестроений. Текущие дела, вылившиеся в форму некоторых конфликтов, также требовали твердого решения от архипастыря властного, который мог бы возвыситься над всеми личными интересами. Наконец, и внешнее благолепие требовало украшения Казанской кафедры архиереем в сане митрополита. Казань давно привыкла к сонму епископов, а теперь уже около двух лет она имела лишь одного викарного епископа, что далеко не соответствовало ни историческому значению Казанской кафедры, ни желанию народных масс.

Святейший Патриарх, осведомившись о том, что бывший митрополит Казанский Иаков, оставивший свою паству в 1918 г., не имеет намерения вернуться из Сибири в Казань, счел необходимым возглавить Казанскую епархию вновь назначенным митрополитом. На этот высокий пост был им избран выдающийся деятель – Преосвященный Кирилл (Смирнов)[75], долго бывший архиепископом Тамбовским, а последнее время состоявший митрополитом Кавказским (в Баку). Преосвященный Кирилл жил в Москве и никак не мог добиться разрешения на проезд к месту своего нового назначения. Казанцы безуспешно ждали его в течение 2 месяцев, вознося имя его на ектениях.

Встреча Чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Седмиозерской, называемой Смоленской. Казань, 1882 г. Фотограф К. Т. Сафонов.

Наступил день встречи иконы Смоленской Б[ожией] М[атери] – 26 июня. После литургии в Казанском монастыре еп[ископ] Анатолий вышел с крестным ходом на окраину города и встретил здесь чудотворный образ. С пением понесли св. икону в город и внесли в Казанский монастырь. Шествие приближалось к обители, вошло в святые ворота и вступило во двор монастырский и тут открылось чудное зрелище. На паперти храма стоял высокий, величественный старец в полном архиерейском облачении и на главе его сверкала митрополичья митра, увенчанная крестом. Это был митрополит Кирилл, неожиданно приехавший в Казань как раз в то самое время, когда крестный ход встречал св. икону. Митрополит Кирилл благоговейно принял в свои руки чудотворную икону, осенил ею народ и вступил в храм. Все плакали от радости, когда святитель встал на митрополичьей кафедре посреди храма. Началось торжественное молебствие, а затем Преосвященный Кирилл сказал свое первое слово, начав его изречением: «Откуда мне сие, яко мати Господа моего прииде ко мне»[76]. Он рассказал о том, как он стремился в Казань и как чудом, по милости Матери Божией, совершенно неожиданно получил пропуск и билет.

Поезд пришел из Москвы часов в 12 дня, и когда митрополит Кирилл приехал на извозчике в Казанский монастырь, то крестный ход уже ушел на встречу иконы. Преосвященный облачился и к приходу иконы вышел встречать ее у дверей монастырского храма.

Чудесное совпадение приезда митрополита Кирилла с торжеством «встречи» произвело глубокое впечатление на казанцев. Верующие были в восторге, переживали истинную радость после стольких пережитых страданий. Они почувствовали, что получили истинного вождя. «Хозяин приехал»,– говорили в народе. Митрополит Кирилл произвел на всех самое прекрасное впечатление, и народ был им совершенно очарован. Высокого роста, с величественной осанкой, с красивым лицом, белой седой бородой, с пристальным взором орлиных очей, в белом клобуке или митре, увенчанной крестом, митрополит Кирилл даже по внешности всех привлекал к себе. Служил он громко, истово и весьма протяжно. Любил выполнять весь устав и умножал благолепие богослужения. При нем на ектениях стали именовать Святейшего Патриарха и «отцем нашим», что весьма понравилось народу («великого господина и отца нашего Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России…»), на Великом выходе священники стали становиться не в один ряд лицом к народу, как делалось в Казани прежде, а попарно – лицом к царским вратам и к святым дарам.

Приезд митрополита Кирилла сделал особенно радостным ежегодное торжество, справлявшееся в те дни. Митрополит стал служить по приходским церквам, везде, где была икона Смоленской Б[ожией] М[атери], это были очень торжественные богослужения. Церкви были переполнены. За пределами [Казанского] монастыря митрополит Кирилл в первый раз служил в приходе Пятницкой церкви, ближайшей к монастырю; там священствовал Василий Иванович Беллавин – земляк и тройной тезка Св[ятейшего] Патриарха, выдававший себя даже за родственника Святейшего.

Священномученик Кирилл (Смирнов), митрополит Казанский и Свияжский

Преосвященный Кирилл поселился, конечно, в Казанском монастыре, в тех покоях, которые занимал Преосвященный Анатолий. Еп[ископу] Анатолию были отведены другие помещения, не столь удобные. Митрополит немедленно вступил в управление своей епархией. Каждый день он совершал пешком свой путь из Казанского монастыря в Ивановский, где помещался епархиальный совет. На улицах его величественная фигура в белом клобуке привлекала всеобщее внимание. Вскоре его знал весь город, и даже татары, звавшие его «белая шапка». Все чувствовали в нем истинного вождя и смотрели на него с невольным почтением. Невозможно было допустить даже мысли о какой-нибудь непочтительной выходке по отношению к этому величественному, почтенному старцу.

Митрополит Кирилл немедленно уладил все конфликты, назревшие к его приезду. Оба дела были решены им по справедливости, к великой радости народа. В Покровском приходе был утвержден любимый прихожанами пастырь о. Александр Гаврилов, а архимандриту Ефрему была дана митра. Эти деяния справедливости наполнили сердца казанцев благодарностью к митрополиту Кириллу. Его стали искренно любить. Когда он служил по приглашению прихожан в Покровской церкви, радости прихожан не было пределов.

Раифский Богородицкий мужской монастырь

В течение ближайшего месяца последовали новые назначения. Настоятелем Раифской пустыни митрополит назначил о. Феодосия – игумена Макарьевской пустыни (при устье р. Свияги), а на его место назначил игуменом своего старого знакомого иеромонаха о. Александра[77], вызванного им из Тамбова. Назначение о. Феодосия в Раифу было всеми одобрено, т[ак] к[ак] этот игумен был известен своей строгой жизнью, хозяйственностью и большим опытом. Это был вполне достойный подвижник, не имевший никакой гордости, необразованный, но безупречно нравственный и твердый. Вскоре он привел Раифскую пустынь в цветущее состояние. Назначение о. Александра было не столь одобрительно встречено казанцами, т[ак] к[ак] его никто не знал, в данном случае полагались всецело на выбор любимого вождя-митрополита. О. Александр был назначен на самое незаметное место (Макарьевская пустынь – маленький, незначительный монастырек), но все понимали, что это лишь первая ступень в дальнейшей его карьере.

В сплошных торжествах прошло 40 дней со времени приезда в Казань митрополита Кирилла. 8 июля в день праздника Казанской Б[ожией] М[атери] была возложена митра на сподвижника прежнего митрополита – протоиерея Яблокова. К удивлению казанцев, Яблоков встал на первое место, по правую сторону от архиерея, а митрофорный протоиерей Виноградов, настоятель Казанского монастыря, был передвинут на второе место. Сделалось это по настоянию самого Яблокова, который показал в этом случае свое «властодержавие» и ссылался на то, что он настоятель кафедрального собора и что ему на этом основании принадлежит первое место по праву. Говорят, что указ о пожаловании митры обоим протоиереям – Виноградову и Яблокову (с тех пор они всегда выступали вместе, в одной паре как старейшие, причем по случайности оба они носили «фруктовые» фамилии) в один день, но Яблоков в то время был в Сибири и фактически получил митру позднее. Впрочем, это нисколько не убедило народ, и казанцы остались при том мнении, что Яблоков высказал несправедливую гордыню и завладел первым местом не по праву: считать надо было не со дня подписания указа, а со времени фактического возложения митры, т[ак] к[ак] в отсрочке своей Яблоков сам был виноват.

11 июля [1920 г.] совершилось еще более знаменательное событие: был посвящен в архиереи архимандрит Иоасаф с наречением епископом Мамадышским. К торжествам 8-11 июля в Казань приезжал из Нижнего Новгорода епископ Петр Балахнинский[78], и казанцы имели счастье наслаждаться торжественными богослужениями с целым сонмом епископов.

Хиротония еп[ископа] Иоасафа имела большое значение для Казанской епархии, т[ак] к[ак] во время отсутствия митрополита еп[ископ] Анатолий, будучи один, не мог поставлять епископов, а теперь число их умножилось и всегда можно было совершить новую хиротонию. Нужда в архиереях была большая.

Недолго продолжалась радость казанцев. 6 августа в день храмового праздника в Спасском монастыре митрополит Кирилл был арестован средь бела дня в своих покоях в Казанском монастыре тотчас же после возвращения из Спасского монастыря. Он был отправлен в «Набоковку» и в ближайшие же дни увезен в Москву, а там засажен в Таганскую тюрьму. Арест митрополита Кирилла поверг казанцев в уныние, но они тотчас же наладили связь с Москвою и стали снабжать его всем необходимым. После печальной утраты митрополита Кирилла Казань вернулась к прежнему составу епархиального совета, но теперь значение еп[ископа] Анатолия оказалось уже заслоненным епископом Иоасафом, который фактически стал управлять всею епархиею вместе с протоиереем Павлом Руфимским.

Преосвященный Кирилл предназначил к посвящению во епископа кроме архимандрита Иоасафа еще архимандрита Афанасия (Малинина), доцента Академии, хорошего ученого, прекрасного оратора и весьма любимого народом, в особенности – единоверцами. В делах Епархиального управления он никакого значения не имел и стоял от них в стороне. Практический склад ума и деятельная натура Преосвященного Иоасафа были ему совершенно чужды. Он жил созерцательной жизнью, писал ученый труд и очень много размышлял над церковно-историческими вопросами. Митрополит Кирилл не успел совершить хиротонию епископа Афанасия и она была совершена Преосвященными Анатолием и Иоасафом в Казанском монастыре 8[/21] ноября [1920 г.], в день храмового праздника Духовной академии.

Преосвященный Афанасий остался жить на подворье Никольской единоверческой церкви на Булаке. Здесь он занимал крошечную комнату, выходившую в темный коридор, переполненный самыми разнообразными жильцами. Еп[ископ] Афанасий явил казанцам образ епископа, живущего в миру, среди мирской обстановки (в условиях современной жилищной тесноты, в особенности в Москве, такие примеры стали нередки). Весь образ жизни еп[ископа] Афанасия до крайности простой (он, например, принужден был мыться в общей бане вместе с простым народом), возбуждал в казанцах искренне почтение к этому архипастырю, т[ак] к[ак] всюду он держался с достоинством, подобающим его сану, и ничем не уронил своего высокого звания, несмотря на то, что он жил в миру. Ему приходилось испытывать большую материальную нужду, т[ак] к[ак] он совсем не имел практических склонностей, но готов был поделиться (и фактически делился) последним куском хлеба с нуждающимися. Служил епископ Афанасий с редкостной красотой, но без всякой позировки или искусственности. Проповеди он говорил изумительно бойко, ясно, без заминки, весьма красноречиво (обычно на очередной евангельский текст; евангельские истории были его любимою темою). Казанцы полюбили еп[ископа] Афанасия так сильно и глубоко, как они никогда не могли полюбить еп[ископа] Иоасафа.

Преосвященный Иоасаф по каким-то причинам не очень хотел, чтобы еп[ископ] Афанасий жил в Казани. Поэтому он начал пропагандировать мысль, что в Казани должен жить лишь епархиальный архиерей, а все викарии должны разъехаться по своим уделам. В то время как раз стали увеличивать число епископов во всех епархиях и стараться, чтобы в каждом уездном городе был свой архиерей. Поэтому Афанасий получил титул епископа Чебоксарского, первого викария, тогда как Иоасаф удовольствовался лишь титулом епископа Мамадышского. Епископа Афанасия уговорили отправиться в Чебоксары, наделив его правами самостоятельного епархиального архиерея как бы позолотив эту пилюлю.

Преосвященный Афанасий отправился в путь перед праздником Рождества. Санным путем он достиг не без трудностей города Чебоксар. Однако здесь он встретил противодействие двоякого рода. Прежде всего, против него повели борьбу представители чувашского духовенства, которые упорно добивались образования национальной епархии и стремились получить архиерея-чувашина, причем намечали даже кандидатов. Кроме того, на еп[ископа] Афанасия ополчились местные власти, которых легко могли настроить все те лица, которым приезд еп[ископа] Чебоксарского был неприятен. Власти придрались к тому, что у еп[ископа] Афанасия нет «мандата» на проживание в Чебоксарах и предложили ему выехать из города. Через несколько дней он возвратился в казанские пределы и остановился ненадолго в Раифской пустыни.

1921-й год

Новый год начался печальным событием: смертью протоиерея Николая Николаевича Писарева, одного из выдающихся пастырей Казани, профессора Духовной академии по кафедре русской истории. Н. Н. Писарев был близким другом проф[ессора] А. И. Успенского[79] (в Москве, а в Казани ближайшим к нему человеком был епископ Афанасий). Преосвященный Афанасий получил извещение о кончине Н. Н. Писарева в Раифе и немедленно прибыл в Казань. Унес Н. Н. Писарева сыпной тиф, продолжавший свирепствовать в Казани в течение нескольких лет. На место Н. Н. Писарева прихожанами Покровской церкви был избран прот[оиерей] Михаил Колокольников, настоятель Георгиевской церкви – злой волк в овечьей шкуре, как показали дальнейшие события в этом приходе.

В январе и феврале еп[ископ] Иоасаф предпринял продолжительную поездку по епархии; он объехал два уезда (Лаишевский и Мамадышский), всюду служил и был встречен населением весьма радушно. Эта поездка имела большое значение, т[ак] к[ак] оживила церковную жизнь в уездах и влила бодрость в сердца верующих.

После закрытия Духовной академии и семинарии возник вопрос о пополнении редеющих рядов священства. В первую очередь были выдвинуты дьяконы, псаломщики, которых посвящали в священники, подвергая экзамену при Епархиальном совете (во главе экзаменационной комиссии стоял А. В. Лебедев). Но далее начинал тревожить вопрос о «смене», о подготовке молодых поколений. С этой целью в Казани с осени 1920 года были основаны богословские курсы, прикрывшиеся как и все в Казанском монастыре, в здании бывшей монастырской, а теперь – советской школы. На этих курсах лекции читались по самой сокращенной программе профессорами Духовной академии; состав студентов был небольшой – человек 7–8, хотя на бумаге числилось десятка полтора.

Весной 1921 года гражданские власти придрались к богословским курсам. Вызвали в «Чрезвычайку» еп[ископа] Анатолия и о. Виноградова, [последнего] подвергли допросу и отпустили, а Преосвященного Анатолия арестовали. Ставили в вину употребление печати богословских курсов без надлежащего разрешения, а также организацию незаконного учебного заведения. Между тем курсы продолжали существовать: их не закрыли. Видимо, власти искали пустой предлог, чтобы подвергнуть аресту Преосвященного Анатолия.

Арест еп[ископа] Анатолия ничего не изменил в церковных делах: епархия находилась уже в твердых руках Преосвященного Иоасафа. Епископа Анатолия продержали в «Чрезвычайке» два месяца (при нем «Чрезвычайка» переехала из дома Набокова на улице Гоголя в дом Лопатина на Черноозерской). Затем епископ Анатолий был отправлен в Москву и посажен там в тюрьму.

В 1921 г. до Казани докатились первые признаки того печального распада, который поразил церковь русскую в следующем году. Дело началось с того, что некоторые епископы свернули с пути истинного и стали блуждать из стороны в сторону. Таковыми оказались впоследствии еп[ископ] Антонин[80], еп[ископ] Андрей[81], но первым из них был Владимир Путята[82], архиепископ Пензенский. Он первый проявил неподчинение Патриарху и стал, как бешеный волк, бегать по чужим епархиям, ища овец, которых мог бы пожрать. Владимир Путята обнаружил разврат. Святейший Патриарх отрешил его от епархии и назначил в Пензу епископа Иоанна, но Путята не подчинился, и Пенза разделилась на 2 части: одни признавали епископом Иоанна, другие Путяту. Узнав, что в Казани нет митрополита, Путята в июне 1921 г. сделал наглую попытку овладеть Казанской епархией. При этом [характерен] весь его образ действий, которые совершали впоследствии так называемые обновленцы.

Путята приехал внезапно в Казань, остановился в номерах «Франция», посетил Чрезвычайную комиссию, где заручился ордером на квартиру в Казанском монастыре, и затем явился в эту обитель. Он забрался в квартиру Преосвященного Кирилла, предъявил ордер на помещение и заявил, что он здесь будет жить. С ним приехала и поселилась некая женщина, которая вела себя дерзко и вызывающе. Путята принес мясные продукты и заставил монахинь готовить ему мясной обед. Себя он наименовал архиепископом Казанским.

Монахини отнеслись к Путяте вежливо и ни в чем ему не отказали, но игуменья ему не показывалась и его не приняла. Духовенство Казанского монастыря служить с ним отказалось, и он потерпел полное поражение. В ближайшую субботу он в начале всенощной зашел в летний храм Казанского монастыря и приложился к мощам, а затем отправился в кремль в кафедральный собор. Здесь шла всенощная. Путята прошел в левый придел и просидел там всю всенощную, а в конце, после Великого славословия, вошел в главный алтарь, приложился к престолу, но из духовенства никто к нему не подошел. Молящиеся смотрели на Путяту с презрением и готовы были оказать ему явное противодействие, если [бы] он вздумал учинить какое-либо нарушение существующего церковного порядка. Окончилась всенощная, и Путята под недружелюбные возгласы окружившей его толпы ушел из собора в сопровождении своей дамы, огрызавшейся на враждебные замечания и непрестанно грозившейся «Чрезвычайкой».

Больше Путята не делал вылазок в храмы. На следующий день он всю обедню просидел дома, в Казанском монастыре, а как раз в этот самый момент прямо перед его окнами, в летнем храме монастыря совершалась торжественная хиротония епископа Андроника. Путята легко мог вмешаться в торжество и своим появлением вызвать замешательство, драку и даже кровопролитие, но это, к счастью, не произошло, и он ничем не нарушил совершавшегося торжества.

Вновь поставленный епископ Андроник был дряхлым старцем, архимандритом Семиозерной пустыни. Он был земляком и другом покойного архиепископа Никанора (1907–1910 гг.). В молодости он был протоиереем Варшавского собора, бывал он в Соловках, на Афоне и в Иерусалиме, овдовев, он принял монашество. Преосвященный Никанор, будучи архиепископом Казанским, вызвал его в Казань и сделал архимандритом Семиозерским, предполагая поставить его своим викарием, но умер, не успев привести своего намерения к исполнению. Так Андроник и пробыл в Семиозерной пустыни свыше 10 лет без движения в сане, т[ак] к[ак] Преосвященный Иаков совсем не думал посвящать его в архиереи. В настоящее время Андронику уже 76 лет. Он был дряхлый (только зрение было хорошо – читал всегда без очков), немного уже впавший в детство, но монахи его весьма любили, их огорчило то обстоятельство, что любимого настоятеля перевели от них в город. Андроник получил наименование епископа Спасского, и местом жительства ему был назначен Ивановский монастырь. Казанцы нового архиерея раньше почти не знали и теперь немного посмеивались над его старческими выходками (служил он срывающимся голосом, то почти неслышным, то внезапно громким), но вскоре полюбили его за добродушие и за почтенное старчество, т[ак] к[ак] обремененный годами он усердно [и] искренно исполнял обязанности своего сана. Его чтили как глубокого старца, убеленного сединами и по-детски добродушного. Нелегко было ему совершать длинные службы и участвовать в утомительных крестных ходах.

Вскоре после хиротонии еп[ископа] Андроника Раифский игумен о. Феодосий был возведен в сан архимандрита (с возложением митры). На это скромное торжество в Раифу ездили Преосвященный Иоасаф, прот[оиерей] Яблоков, о. Павел Руфимский, староста кафедрального собора проф[ессор] И. А. Стратонов и еще кое-кто из духовенства и из мирян. В Раифской пустыни некоторые здания были заняты Лесным институтом и заведующий лесной дачей проф[ессор] В.[83] пригласил всех съехавшихся в Раифу гостей посетить его.

Вид встречи Смоленской Божьей Матери в г. Казани. 1845 г. Литография. Художник Н. Розе, гравер П. Табуре, литограф Раппольт.

Встреча иконы 26 июня 1921 г. сопровождалась неожиданным приключением. Когда крестный ход после совершения молебствия на Ивановской площади перед кремлем двинулся в Казанский монастырь, в конец толпы внезапно врезался выехавший из кремля автомобиль и начал давить народ. Произошло замешательство, народ стал в страхе разбегаться в разные стороны, но, к счастью, все это замешательство не достигло передних рядов, где спокойно двигалось духовенство и где шествовали святыни. В задних же рядах произошла свалка – автомобиль остановили и стали избивать сидевших в нем хулиганов в кожаных куртках с портфелями, и автомобиль спасся лишь тем, что шофер дал полный ход назад, повернул автомобиль обратно и умчался полным ходом вниз по Ивановской горе на Проломную [улицу]. Вся эта выходка носила явно провокационный характер с целью вызвать уличный беспорядок, но к счастью она не имела вредных последствий для верующих[84].

В конце лета [1921 г.][85] староста кафедрального собора проф[ессор] Иринарх Стратонов, заведовавший Казанским отделением Главархива, а также проф[ессор] Александр Александрович Овчинников[86], служивший в статистическом управлении, были высланы за границу, поселились в Берлине, как элемент не соответствующий советской власти и близко стоящий к церковным делам.

В конце 1921 года совершились новые назначения: настоятелем Семиозерной пустыни назначен был иеромонах Александр (игумен Макарьевской пустыни), а архимандритом Свияжским был назначен иеромонах Лука[87], секретарь епархиального совета. Отец Лука был родом не то из Волыни, не то из Галиции, русин, был близок к еп[ископу] Анатолию и решительно ничем не выделялся. Это был скромный, благообразный и очень деликатный монах, державшийся вдали от епархиальных дел. Служил он с легким иностранным оттенком. Был слух, что он до Академии учился в Львовском университете. Отец Лука был возведен в сан архимандрита в первых числах декабря (как [и] о. Феофан два года тому назад) и к рождественским праздникам отправился к себе в Свияжск.

Конец года ознаменовался кончиною настоятелей трех церквей Казани: умер священник в Адмиралтейской слободе, затем скончался настоятель Владимирского собора и, наконец, сошел в могилу почтенный настоятель Богоявленской церкви прот[оиерей] о. Василий Кошурников. Во Владимирский собор был назначен о. Петр Грачев (которого еп[ископ] Иоасаф в свое время усердно желал видеть в Покровской церкви), а на место о. Кошурникова прихожане Богоявленской церкви выбрали по своему желанию молодого энергичного священника о. Владимира Виноградова[88].

Преосвященный Кирилл управлявший епархией пребывая в Таганской тюрьме, удовлетворил желание Богоявленского прихода, и прихожане его получили молодого, энергичного пастыря.

1922-й год

Наступление Нового года сопровождалось распространением радостной вести об освобождении из тюрьмы митрополита Кирилла и епископа Анатолия. При этом стало известно, что Преосвященный Анатолий больше в Казань не вернется, т[ак] к[ак] он получил назначение на самостоятельную кафедру в г[ород] Самару. Казанцы пожалели о том, что не увидят больше своего любимого епископа Анатолия, но в то же время с полным удовлетворением приняли его повышение, коего он вполне заслужил своими трудами по управлению Казанской епархией в труднейшие годы ее существования (1918–1920 гг.).

В первых числах января Преосвященный Кирилл уже приехал в Казань. Поезд из Москвы пришел около 12 часов ночи (с 4 на 5-е января) и, несмотря на ночное время, в зимнем храме Казанского монастыря верующие собрались подобно евангельским девам, готовившимся к сретению небесного жениха с мыслию: «Се жених грядет в полунощи».

Архимандрит Ефрем встретил Преосвященного Кирилла на ст[анции] Свияжск, о. Александр Гаврилов также встретил его еще в пути. На вокзале в Казани митрополита встречали Преосвященные Иоасаф и Афанасий. По пути следования митрополита Кирилла от вокзала до Казанского монастыря, несмотря на поздний ночной час, производился колокольный звон во всех попутных церквах. Наконец, радостно ожидаемый владыка вступил в обитель Божией Матери и началось краткое молебствие, после которого Преосвященный Кирилл обратился с приветственным словом к своей пастве. Несмотря на кратковременность первого пребывания митрополита в Казани, казанцы успели его искренне полюбить и в течение 17 месяцев его отсутствия связь с ним не прервалась.

Начались опять торжественные богослужения с участием митрополита Кирилла во всех приходских церквах. Особенно торжественно был совершен крестный ход на озеро Кабан из Богоявленской церкви 6 января [1922 г.]; богоявленские прихожане были очень признательны митрополиту за назначение к ним избранного [ими] о. Виноградова.

В великом посте последовало награждение митрою протоиерея Грузинской церкви о. Павла Руфимского, справедливо считавшегося умнейшим пастырем в г[ороде] Казани. Одновременно с этим совершилось возведение Семиозерного игумена о. Александра в сан архимандрита.

В апреле месяце 1922 года в казанских церквах совершилось изъятие ценностей «в пользу голодающих». В Спасском монастыре были взяты серебряные царские врата из главного храма, в Казанском монастыре – ризы с местных икон в зимнем храме, в кафедральном соборе ризы и лампады от всех местных икон в иконостасе. Больше всего хлопот и усилий пришлось потратить на защиту соборной ризницы. В 1919 г. спасенная от конфискации часть ризницы была передана на хранение в губернский музей. По возвращении Яблокова из Сибири он потребовал возвращения ризницы из музея в собор и своими старыми деспотическими методами вступил в конфликт с музейными органами охраны старины и искусства. Конфликт этот разрешен был компромиссным способом: предметы ризницы были признаны находящимися под охраной музея, но перенесены музеем в церковное помещение; однако хранение их во взломанной ризнице расположенного на окраине города, в глухом кремле кафедрального собора признанно было небезопасным, и они были помещены в зимнем храме Казанского монастыря. Остальная часть [богослужебных предметов из] ризницы кафедрального собора, представлявшая много памятников старины, но не подвергшаяся в 1919 г. опасности конфискации, целиком осталась в соборе. Изъятие ценностей обрушилось прежде всего на эту часть ризницы и она почти вся полностью была изъята (древние кресты наперсные и панагии). Та же часть ризницы, которая была под охраной музея, была полностью сохранена от изъятия.

В мае 1922 г. в Москве совершились печальные события, положившие начало расколу в Русской Церкви: арест Святейшего Патриарха, возникновение «Живой церкви» и других расколоучений и начало церковной смуты. В июне месяце первая волна этой смуты достигла Казани. Сюда приехал из Москвы живоцерковник священник Пельц[89], выдававший себя за священника Симбирской епархии. 19 июня ст. стиля [3 июля 1922 г.] он устроил диспут о церковных делах в актовом зале Казанского университета. На диспуте присутствовало много народу. Пельц в своей речи громил старую православную Церковь, упрекал Патриарха Тихона в контрреволюции и развивал программу церковных реформ: женатый епископат и т. д. После того, как Пельц закончил свою речь, пред лицом слушателей выступил молодой ученый Александр Исаакиевич Никифоров[90] и произнес краткую, но пламенную речь, в которой сказал, что стыдно нам, православным христианам, слушать такие зазорные речи и предложил всем присутствующим разойтись. Присутствующие поднялись как один человек и тотчас же покинули зал собрания. Таким образом, Пельц потерпел зазорное поражение. В ту же ночь ГПУ пыталось арестовать А. И. Никифорова, но его не нашли. В ближайшие дни он уехал из города.

Через несколько дней, в июле месяце был большой диспут о церковных делах в «Красноармейском дворце» – так назывался бывший Новый театр в Казани на Лядской улице. На этом диспуте присутствовал митрополит Кирилл. При появлении его в театральном зале все присутствующие немедленно встали и сели на свои места лишь после того, как митрополит благословил народ. На этом собрании выступал докладчиком священник Варламовской церкви Степан Спирин – первый в Казани сторонник «живой церкви». Оппонентом ему выступал о. Александр Лебедев, священник Казанского монастыря.

Начавшаяся церковная смута вызвала религиозный подъем в среде православных [людей] и заставила ряды их плотнее сомкнуться вокруг церкви. Явственным выражением этого нравственного подъема было пополнение рядов монашества новыми иноками: в июле 1922 г. в число братии Ивановского монастыря вступили принявшие пострижение студенты богословских курсов Питирим[91], Иоанн[92], Палладий[93] и Серафим[94]; вскоре за ними последовал еще один студент, принявший иночество с именем Нектария[95]. В течение скорого времени иноки Питирим, Иоанн и Палладий стали иеромонахами, а Серафим – иеродиаконом. Отец Питирим был вывезен митрополитом Кириллом из Тамбова. Отец Иоанн (в миру Андрей Широков) окончил Казанский университет по историко-филологическому факультету, и был оставлен при университете, ушел в Сибирь, испытал много лишений, едва не замерз в снегах, перенес тиф и вернулся в Казань в 1920 г. религиозно-настроенным; он стал преподавателем истории в советской школе 2-й ступени и одновременно исполнял добровольно обязанности псаломщика в кафедральном соборе. Новая группа монахов, пополнившая малочисленную и престарелую братию Ивановского монастыря, влила новую силу в церковную жизнь Казани.

Встреча и проводы [Смоленской] иконы [Божией Матери] были совершены митрополитом Кириллом, причем икона была принесена уже не в Казанский монастырь, а в кремль как в прежние, дореволюционные годы. Из собора были совершены и проводы иконы. К празднику Казанской [иконы] Б[ожией] М[атери] приезжал из Самары еп[ископ] Анатолий, с любовью встреченный казанской паствою.

В начале июля принял священство профессор Духовной академии А. П. Касторский[96]. Митрополит Кирилл немедленно назначил его настоятелем Воскресенской церкви и дал ему сан протоиерея.

В июле месяце в Богоявленской церкви было собрание делегатов от всех приходов для выборов представителя на Поместный собор, назначенный в Москве живоцерковниками[97]. На этом собрании архимандрит Варсонофий выступил с речью против участия в живоцерковном соборе. Митрополит Кирилл полагал, что следует принять участие и послать туда православного представителя, который отстаивал бы православные взгляды. Кандидатом был намечен о. Касторский, который в 1923 г. действительно ездил в живоцерковный собор, низложивший Патриарха Тихона. Вскоре после собрания в Богоявленской церкви в ночь на 20 июля ст. ст. [на 3 августа 1922 г.] был арестован архимандрит Варсонофий, а через несколько дней, 2[/15] августа был арестован и митрополит Кирилл. Он был вскоре отвезен на автомобиле за город, посажен там в поезд и отправлен в Москву.

Второе пребывание митрополита Кирилла в Казани продолжалось 7 месяцев, и за то время он со славою управлял своей епархией. Незадолго до своего ареста Преосвященный Кирилл посетил Семиозерную и Раифскую пустыни и Свияжск. Насколько чтили в Казани митрополита Кирилла, показывает отношение к нему пребывавшей здесь американской миссии, работавшей в помощь голодающим[98]. Один из американцев женился на русской, дочери профессора Дубяго. Венчание происходило в Варваринской церкви. Американцы пожелали, чтобы венчание совершил митрополит Кирилл, но он как монах согласился отслужить лишь молебен после венчания. За ним прислали американский автомобиль и в автомобиле же отвезли обратно в Казанский монастырь. От участия в брачном пире он отказался.

Архимандрит Варсонофий после ареста был сослан в Нарымский край на три года. Преосвященный Кирилл до января томился в Московской тюрьме, а затем был отправлен в ссылку в Усть-Сысольск[99].

Священномученик Кирилл (Смирнов), митрополит Казанский и Свияжский (1937)

После ареста митрополита Кирилла в Казани появился уполномоченный «Высшего церковного управления», учрежденного в Москве живоцерковниками; этим уполномоченным был лаишевский священник Черкасов[100]. Он организовал в Казани «епархиальное управление», но сам в нем оставался недолго, т[ак] к[ак] не был способен руководить церковной жизнью Казани. Осенью Епархиальное управление было реорганизовано и в состав его вошли разные лица – как православные, так и живоцерковники: еп[ископ] Иоасаф, о. Павел Руфимский, о. Александр Лебедев, о. Порфирий Руфимский и живоцерковники: Спирин и Сосунцов. Канонического разрыва между православными и живоцерковниками тогда еще не было. Эта реорганизация «епархиального управления» произошла около 1-го октября [1922 г.].

Началась сумеречная полоса в жизни казанской церкви, продолжавшаяся до Пасхи 1923 г. Епископ Иоасаф, управлявший епархией, был прежде всего администратором и не желал открытого разрыва с живоцерковниками; он предпочитал включить их в состав епархиального совета, а они соглашались поддерживать каноническую связь с православными архиереями. Открытого разрыва между православными и живоцерковниками еще не было, было разномыслие, но церковь продолжала быть единою.

Между тем в среде православной церкви стала обрисовываться непримиримая группа, отстаивавшая чистоту веры, признававшая живоцерковников расколоучителями и требовавшая решительного разрыва с ними. Эта группа насчитывала в своей среде монахов и мирян, а также и немногих представителей приходского белого духовенства. Организовался небольшой кружок, который обсуждал текущие вопросы церковной жизни и по каждому из них вырабатывал определенные решения, служившие руководством для следования по правильному пути православных. В кружок этот входили иеромонахи Питирим и Иоанн, из приходских священников о. Александр Гаврилов (Покровской церкви), о. Борис Филипповский[101] (Воскресенской церкви) и сочувствовал о. Владимир Виноградов (Богоявленской церкви); из мирян входили Ю. Н. Фармаковский[102], Платон Иванович Иванов, А. С. Кожевников[103] и др. Морально поддерживал эту группу Преосвящ[енный] Афанасий. Кружок очень сурово осуждал действия соглашателей и оппортунистов, поддерживавших сношения с живоцерковниками – епископа Иоасафа, о. Александра Лебедева и о. Павла Руфимского. Кружок считал епархиальный совет уклонившимся к расколу и не поддерживал молитвенного общения с его членами.

В ноябре 1922 г. архимандрит Ивановского монастыря о. Ефрем был назначен в Свияжск[104], но только что он прибыл на место своего нового служения как был арестован и отправлен в ссылку в Усть-Цильму. За ним добровольно последовал в ссылку его келейник, послушник Иван Бодряшкин. Так несчастливо было назначение в Свияжский монастырь трех архимандритов – Феофана, Луки и Ефрема в 1919, 1921 и 1922 гг., все они прибыли в Свияжск лишь на несколько недель. Настоятелем Ивановского монастыря был назначен о. Питирим – великий молитвенник, высоко поднявший значение своей обители, ставшей оплотом истинного православия.

В конце 1922 года в Казань прибыл замечательный протодьякон о. Максим Михайлов[105]. Он был казанец по происхождению, учился на миссионерских курсах в Спасском монастыре, затем был дьяконом в каком-то селе и в 1918 г. бежал в Сибирь. Казанские беженцы увидали его в Омске в сане придворного протодьякона (у Колчака). Голос у Максима Михайлова был лучшим из всех дьяконских голосов в Сибири. Слава о нем гремела от Урала до Владивостока. В 1920 г. возвратившиеся из Сибири казанцы стали добиваться переезда о. Максима из Сибири в Казань. Он принял приглашение и в конце 1922 г. приехал в Казань. Его пригласила к себе Воскресенская церковь, одна из лучших церквей Казани.

1923-й год

Первые дни Нового года омрачились убийством иеромонаха о. Дионисия в Ивановском монастыре. Неизвестные злоумышленники, вероятно, с целью ограбления убили неповинного иеромонаха и остались не разысканными. В феврале скончалась игуменья Федоровского монастыря, пробывшая настоятельницей недолго, после то как от своей должности отказалась ослепшая, но пребывавшая в монастыре игуменья Людмила. На место игуменьи еп[ископ] Иоасаф назначил молодую, энергичную и весьма умную мать Ангелину[106], оказавшуюся вполне достойной своего сана.

Приезд в Казань о. Максима Михайлова послужил толчком к устройству целого ряда духовных концертов. После революции в Казани было два лучших хора – хор Ивана Семеновича Морева (старый, прославленный хор, лучший в Поволжье) и хор Нечаева (ученика Морева). Каждый хор имел свои особенности: моревский хор отличался изумительной гармонией голосов – ни один голос не выделялся из хора и хор звучал как музыка, как орган, как один инструмент. Нечаевский хор был менее гармоничным, но его исполнение было [не] менее разнообразным и у него была изумительная солистка – сопрано Далматова, жена дьякона Покровской церкви. Моревский хор пел в церкви Воскресения, Нечаевский – сначала в Покровской церкви, затем перешел к Богоявлению, где часто служил епископ Афанасий: здесь помещалась его кафедра. Максим Михайлов ввел в Казани пение ектений. Его изумительное пение, выразительное и проникновенное, отличалось большой художественностью и молитвенностью. Оба хора – Моревский и Нечаевский стали устраивать концерты, имевшие огромный успех и привлекавшие много народа.

В апреле 1923 г. совершилось событие, которое положило резкую грань в церковной жизни Казани. Весь период от сентября 1918 г. до апреля 1923 г. можно рассматривать как одну эпоху, несмотря на смену различных событий (правление еп[ископа] Анатолия в 1918–[19]20 гг., 1-й приезд митрополита Кирилла в 1920 г., правление еп[ископа] Иоасафа в 1920–[19]21 гг., 2-й приезд митрополита в 1922 г. и «сумеречный период» 1922–[19]23 гг.). Новый период ознаменовался неслыханными, открытыми гонениями на церковь со стороны гражданских властей, борьбою между православными и живоцерковниками и сопровождался многими трагическими, славными и трогательными переживаниями. Начало этому периоду было положено разрывом живоцерковников с православной Церковью, отделением «ж ивой церкви» от канонической связи с православною Церковью. Разрыв этот совершился вследствие приезда в Казань живоцерковного епископа, который положил начало раскольнической иерархии, и с этого времени в Казани образовалось две отдельных, самостоятельных церкви с двумя иерархами, носившими титул Казанских епархиальных архиереев. Произошло это так.

Казанский Богородицкий монастырь

Получивши от Сосунцова и Спирина извещение о том, что в Казани еп[ископ] Иоасаф, управляющий епархиею, работает вместе с ними, Высшее церковное управление живоцерковников решило овладеть Казанской епархией, назначив туда своего епархиального архиерея. Таковым был намечен викарный епископ Алексей[107], живший в Одессе и получивший назначение в Казань с титулом архиепископа. Его направили в Казань с целью заменить им пребывавшего в ссылке законного митрополита Кирилла. Епископ Алексей приехал в Казань в 8 часов утра в Великий четверг [5 апреля 1923 г.], явился с вокзала в Казанский монастырь и занял митрополичьи покои. Затем он проследовал в зимний храм и встал в алтаре налево от царских врат. Литургию и омовение ног в этом храме совершал Преосвященный Иоасаф, вошедший в храм со славою, облачившийся на кафедре и вступивший в алтарь во время малого входа. Тут он увидел впервые еп[ископа] Алексея и продолжал совершение литургии, в надлежащих случаях кадя ему как архиерею. Во время запричастного стиха еп[ископ] Алексей подошел к Преосвященному Иоасафу, поздоровался с ним, наименовал себя архиепископом Казанским и спросил Иоасафа, будет ли он с ним служить. Преосвященный Иоасаф категорически отказался. Между тем прот[оиерей] Н. П. Виноградов и другие священники Казанского монастыря подходили к Алексею под благословение. Подавший пример о. Виноградов оправдывался впоследствии тем, что еп[ископ] Алексей – архиерей прежнего, законного поставления, не лишенный сана и поэтому к нему следует подходить под благословение. Отказ Преосвященного Иоасафа от совместного служения произвел на еп[ископа] Алексея сильное впечатление: он менее всего ожидал такой «измены» еп[ископа] Иоасафа, которого считал «своим» по донесениям Спирина и Сосунцова.

По окончании литургии Преосвященный Иоасаф совершил омовение ног посреди храма: Алексей в это время был в алтаре. Глубоко трагическою была вся картина, когда священники пели стих об Иуде-предателе и уже готовы были предать своего архиерея; когда еп[ископ] Иоасаф умывал ноги своим действительным предателям и обращался к ним со словами, а через несколько часов они уже предали его… После окончания омовения ног священники Казанского монастыря пили чай у игуменьи и здесь на застольном совещании решили признать еп[ископа] Алексея и служить вместе с ним. Имена этих предателей и изменников – протоиерей (митрофорный) Николай Петрович Виноградов, священники Красноперов[108], Софотеров[109] и Лебедев.

Вечером XII Евангелий в Казанском монастыре уже читал Алексей, именовавший себя архиепископом Казанским, а Преосвященный Иоасаф служил всенощную во Владимирском соборе, куда его немедленно пригласил о. Грачев.

Казанско-Богородицкий женский монастырь. 1890-е гг. Фото из личного архива Г. В. Фролова.

Так совершилось предательство и главная твердыня Казани – Казанский монастырь со всеми святынями казанским – оказалась в руках живоцерковников. В первый день Пасхи [8 апреля 1923 г.] Алексей служил в Казанском монастыре, которым он легко овладел. В обители, неразрывно связанной с именем митрополита Кирилла, поминали теперь имя «Казанского архиепископа» Алексея.

В среду на Пасхе епископ Афанасий совершил последнее богослужение в кафедральном соборе. С этого дня православные епископы Иоасаф и Афанасий прекратили совершение богослужения. Епископ Андроник продолжал служить в Ивановском монастыре. Иоасаф служил у себя только тайно. В течение пасхальной недели почти все казанские храмы перешли к еп[ископу] Алексею. Остались верными православию только два храма – Покровская церковь, где служил о. Александр Гаврилов, и Петропавловский собор, где служил тесть о. А. Гаврилова – о. Андрей Боголюбов[110]. Даже Н. В. Петров (проф[ессор] богословия) в Варваринской церкви, даже о. Борис Филипповский в Воскресенской церкви, даже о. Владимир Виноградов в Богоявленской церкви – признали еп[ископа] Алексея.

Надо сказать, что епископы Иоасаф и Афанасий, добровольно прекратив богослужение, как бы сами себя устранили от управления епархиею и не оказали никакого противодействия Алексею. Предоставленные сами себе приходские священники один за другим признали еп[ископа] Алексея. Только Ивановский и Федоровский монастыри ему не подчинились, а из приходских священников – о. Андрей Боголюбов. В Покровской церкви произошел раскол – о. Михаил Колокольников признал еп[ископа] Алексея, а о. Александр Гаврилов остался верным еп[ископу] Иоасафу.

Главным побудительным мотивом к признанию еп[ископа] Алексея со стороны приходских священников была боязнь репрессий – арестов и ссылки. Быть сторонником Патриарха Тихона в то время считалось за государственное преступление. Епископы Иоасаф и Афанасий потому и прекратили совершение богослужения, что боялись открыто демонстрировать свою приверженность Патриарху и опасались обвинения в агитации в пользу политически опасной платформы.

Совершившиеся события резко отразились на всем составе казанского духовенства. «Сумеречный период» окончился. Преосвященный Иоасаф из соглашателя и оппортуниста, из хитрого и осторожного политика сразу превратился в твердого как адамант защитника православия. Он слился с группою тех непримиримых, в которую входили ивановские монахи, о. Александр и миряне. Федоровский монастырь был также с ними. По другую сторону пропасти оказались Казанский монастырь со своим трусливым духовенством и ничтожной игуменьей (мать-казначея Вероника не признавала еп[ископа] Алексея и осталась верною православию) и все приходские церкви.

Весьма характерно разделение, прошедшее среди духовенства. Группу верных православию составляли монахи, в особенности молодые, Ивановского монастыря, постриженные митрополитом Кириллом; во главе монашества занял место вождя достойный ученик митрополита Антония – еп[ископ] Иоасаф; мать Ангелина с сестрами дополнили эту группу монашествующих.

Противоположный полюс заняли священники из числа бывших законоучителей учебных заведений: ярыми вождями живоцерковников в Казани были Степан Спирин – преподаватель 2-го Реального училища, Василий Беллавин – преподаватель Псковского кадетского корпуса, Михаил Колокольников – преподаватель 3-й гимназии, Павел Руфимский – преподаватель 1-й гимназии. Слишком умные и образованные, передовые и либеральные, чиновники на жалованьи, чуждые приходской жизни, эти законоучители оказались вождями живоцерковничества. Между крайними группами – монашества и учебного духовенства – заняли место приходские священники, как слепое стадо бросившееся в объятия живоцерковников. Несомненно, что главным мотивом тут была трусость, боязнь за себя и за свое личное благополучие – боязнь ареста и ссылки. Главное влияние тут оказали на священников их жены, отчасти прямо воздействовавшие на своих мужей, отчасти же косвенно вызывавшие в них жалось при мысли о судьбе несчастных и обездоленных семейств в случае высылки на несколько лет за окраины. Таким образом, решающим обстоятельством в борьбе за православие оказалось семейное положение: с одной стороны – стойкие борцы за веру – монахи, с другой – трусливая масса женатого духовенства.

Среди приходского духовенства во всей Казани нашелся только один герой, не пошедший ни на какие компромиссы и не убоявшийся никаких угроз. Это был о. Александр Гаврилов – тот самый священник, которого так любили его покровские прихожане и из-за которого они долго враждовали с архимандритом Иоасафом в 1920 г. Теперь он единственный из всех приходских священников остался верным Иоасафу и увлек за собою своего тестя отца Боголюбова.

Когда приходские церкви признали епископа Алексея, его впустил к себе и кафедральный собор. Соборная община во главе со старостой – оптиком Карловым – признала «архиепископа» Алексея на следующих условиях: он обещал перенести свою кафедру из Казанского монастыря в кафедральный [Благовещенский] собор, восстановить его угасшую славу и перенести в собор мощи святителя Гурия. Завладевши кафедральным собором, еп[ископ] Алексей действительно перенес туда мощи святителя Гурия из Казанского монастыря, и они более туда уже не вернулись: в монастыре остались лишь мощи святителя Варсонофия. Перенесение мощей было совершено весьма не торжественно, однажды в воскресный день, рано утром. При перенесении мощей сам Алексей не присутствовал. Носилки несла пестрая кучка случайных людей, без особого благоговения; священники, сопровождавшие это жалкое зрелище, были без облачения. Все это было скорее похоже на святотатство, чем на благоговейное шествие.

Алексей, именовавший себя архиепископом Казанским, начал совершать богослужения в приходских церквах. Первый выезд его был в Сошественскую церковь накануне храмового праздника. Дело не обошлось без скандала. Оказалось, что в ночь на Троицу весь приход Сошественской церкви был усеян прокламациями, которые были расклеены на всех заборах, столбах и стенах домов. Эти прокламации были составлены в достаточно энергичных выражениях, называли еп[ископа] Алексея волком, хищно забравшимся в стадо, и призывали сошественских прихожан не принимать его, не впускать в церковь. Воззвание это, разумеется, было прочитано на следующее утро всеми прихожанами и произвело более сильное впечатление на самого еп[ископа] Алексея, а также на охранявших его чекистов. С опаскою за свою жизнь еп[ископ] Алексей все-таки отправился в Сошественскую церковь, а ЧеКа стала немедленно разыскивать авторов расклеенного воззвания. Прихожане Сошественской церкви, вследствие боязни кар со стороны властей, не оказали еп[ископу] Алексею никакого противодействия, и он беспрепятственно овладел всем приходом, а затем и всеми другими.

Через несколько дней по подозрению в составлении воззвания были арестованы ивановские монахи – Питирим, Иоанн и Серафим. Они просидели в подвале [ГПУ] около трех недель, истинные же составители и распространители воззваний обнаружены не были.

Встреча иконы Смоленской Б[ожией] М[атери] в 1923 г. была совершена живоцерковниками. Икона была принесена, как и в 1922 г., в кафедральный собор. Живоцерковники ввели в казанских церквах счет праздников по новому стилю, но это нововведение весьма плохо прививалось. Епископ Алексей служил всенощную празднику Казанской Б[ожией] М[атери] в Казанском монастыре 2 раза – 20 июня и 3 июля, в первый раз при полном отсутствии молящихся. С иконою Смоленской Б[ожией] М[атери] так называемый архиепископ Алексей стал совершать богослужение по приходским церквам. В это время он обзавелся викарным епископом в лице еп[ископа] Тимофея[111].

Епископ Тимофей появился в Казани впервые 26 июня 1922 г. во время встречи Смоленской иконы митрополитом Кириллом. Он приехал в Казань из Москвы, получив посвящение в архиереи по благословению Святейшего Патриарха. Тимофей был чувашином, и кандидатура его во епископа шла через рекомендацию еп[ископа] Андрея Уфимского, который вообще был сторонником национального епископата и около которого группировались чувашские священники, искавшие посвящения во епископа. Тимофей был поставлен епископом для чуваш[ей] в качестве викария Казанского митрополита с титулом епископа Цивильского. Выходило как будто так, что русские священники в Чувашской [автономной] области подчинены епископу Чебоксарскому Афанасию, а чуваши-священники – епископу Тимофею. В течение целого года еп[ископ] Тимофей себя ничем не проявил. С приездом в Казань еп[ископа] Алексея он прибыл также в Казань, внезапно объявил себя сторонником живоцерковного архиепископа.

Еп[ископ] Тимофей представлял собою в сущности обычного сельского священника с семинарским образованием. Он не отличался ни нравственными качествами, ни умственными достоинствами. Будучи человеком ничтожным, он легко перешел на сторону еп[ископа] Алексея. Это обстоятельство дало еп[ископу] Алексею возможность размножить число его епископов, сторонников «живой церкви». Епископ Алексей положил начало целой иерархии живоцерковников в Казанской епархии. Для умножения своих епископов Алексей выбирал лиц явно недостойных и неподготовленных. Из среды казанского духовенства ни один священник не решился на кощунственное принятие епископского сана, и Алексей стал ставить в архиереи простых сельских священников, совершенно не соответствовавших епископскому званию ни по образованию, ни по воспитанию, ни по пасторским качествам, ни по уровню своего развития. Прежде всего, он посвятил некоего сельского священника Василия[112] в сан «епископа Чистопольского». Затем какого-то священника во «епископа града Краснококшайска и Марийской [автономной] области»[113].

Так началось существование живоцерковной лже-иерархии в Казанской епархии. Это установление живоцерковной иерархии знаменовало канонический разрыв с православной Церковью: у православных был митрополит Казанский Кирилл, у живоцерковников – «архиепископ Казанский» Алексей; у православных был епископ Чистопольский Иоасаф. Преосвященный Иоасаф получил титул еп[ископа] Чистопольского в начале 1922 года, когда еп[ископ] Анатолий получил Самарскую кафедру. Тогда же Преосвященный Андроник был переименован из еп[ископа] Спасского в епископа Мамадышского. У живоцерковников – епископ Василий.

Овладение живоцерковниками приходских церквей совершилось спокойно за исключением Покровской церкви, где этот процесс болезненно переживался прихожанами. Покровский приход – один из лучших приходов в Казани, населенный почти исключительно интеллигенцией, прежними чиновниками. В этом приходе было два священника – о. Михаил Колокольников, избранный приходским советом после смерти о. Н. Н. Писарева, и о. Александр Гаврилов – пастырь, пламенно любимый прихожанами. Колокольников был ничтожным, слабохарактерным человеком и находился в полном подчинении у своей жены – грубой, вульгарной женщины, чуждой всяких идейных стремлений; он стал сторонником Алексея. Отец Александр – человек неподкупной честности, душевной чистоты и христианской твердости, остался верным православию, будучи единственным героем среди всей массы казанского приходского духовенства.

Когда Колокольников стал поминать на литургии имя епископа Алексея, о. Александр заявил, что он не может служить с ним. Таким образом о. Александр волей-неволей устранился от служения в Покровской церкви, и Колокольников, как настоятель, всецело овладел ею. Когда в Покровский приход принесли икону Смоленской Б[ожией] М[атери], Колокольников пригласил служить еп[ископа] Алексея, и Покровская церковь была осквернена. Однако прихожане не могли примириться с таким позорным поведением Колокольникова и всецело стояли на стороне о. Александра. Когда чудотворная икона была в квартире о. Александра, по желанию прихожан здесь была отслужена всенощная с акафистом. Колокольников пытался вломиться в квартиру о. Александра, чтобы отнять икону, но его не пустили и заперли перед ним входную дверь. Обо всех действиях о. Александра Колокольников совершенно открыто доносил в ГПУ, куда лично ходил ежедневно.

Детищем о. Александра в Покровском приходе был созданный им любительский хор, который заступил место Нечаевского хора, когда тот перешел в Богоявленскую церковь. Отец Александр лично руководил хором, постепенно превратившийся в большой, стройный хор, не уступавший платным хорам с профессиональными регентами. После отхода Колокольникова от православия Покровский хор отказался петь в своем храме и перешел в Петропавловский собор, где священником был о. Андрей Боголюбов, тесть о. Александра Гаврилова, оставшимся верным православию.

В конце июня [1923 г.] казалось, что православная церковь в Казани стоит на краю гибели: в Казани господствовал лже-архиепископ Алексей со своей иерархией, тогда как православные епископы Иоасаф и Афанасий были устранены от богослужения; твердыни православия – Казанский монастырь и кафедральный собор вместе со всеми святынями – мощами святителей, иконой Казанской Б[ожией] М[атери] и историческими реликвиями – находились в руках живоцерковников, все приходские храмы, за исключением Петропавловского собора – почти бесприходного храма – принадлежали живоцерковникам и лишь редкими островками среди разбушевавшегося моря отступничества возвышались истинные оплоты православия – Ивановский монастырь, Петропавловский собор и Федоровский монастырь. В них сосредоточивались со своими епископами Иоасафом, Афанасием и Андроником исповедники: ивановские монахи, о. Александр и мать Ангелина с сестрами. За пределами Казани, также как и в самом городе, носителями истинной веры оказались монахи: Раифская пустынь с архимандритом Феодосием и Семиозерная пустынь с архимандритом Александром остались верны православию. Особенно ревностным исповедником были о. Феодосий, вполне примыкавший к Ивановским монахам, и о. Александр – еще в «сумеречный период» до приезда в Казань епископа Алексея.

В то время когда волны живоцерковничества заливали Казань и все приходское духовенство, кроме одного о. Александра Гаврилова, отступило от православия, маленький кружок хранителей истинной веры находил себе поддержку и черпал бодрость в сочувствии со стороны мирян. Православное самосознание оказалось гораздо более отчетливым в среде массы мирян, чем в среде трусливого и малодушного приходского духовенства. Помимо прежних вождей живоцерковного движения – Спирина и Сосунцова – в Казани оказалось много пастырей, легко отступивших от православия и примкнувших к лже-архиепископу Алексею. Умнейший и образованнейший о. Павел Митрофанович Руфимский, впустивший в 1922 г. в епархиальный совет Спирина и Сосунцова, не решился порвать с ними так, как порвал в критический момент еп[ископ] Иоасаф. Говорят, что пред Руфимским был поставлен вопрос открыто и прямо: ему были предложены на выбор – ссылка или признание Алексея. Он малодушно выбрал второе. Отец Павел Руфимский в разговорах пытался разными софизмами оправдать свои действия, ссылаясь на законность и каноничность епископа Алексея, не лишенного благодати архиерейства, но видно было, что софизмы эти идут не из глубины сердца и что в душе о. Павел Руфимский чувствует свою неправоту. Он был в угнетенном, подавленном настроении. Благочинный 1-го благочиния казанских городских церквей о. Василий Беллавин, будучи старым земляком и чуть ли не родственником Святейшего Патриарха, не только отрекся от него, но и употребил всю силу своего благочиннического влияния и авторитета к тому, чтобы склонить к отпадению от православия настоятелей подчиненных ему церквей. Талантливый и красноречивый о. Александр Лебедев, священник Казанского монастыря, вел себя как хитрая лиса, как иезуит и, состоя в молитвенном общении с еп[ископом] Алексеем, продолжал считать себя другом еп[ископа] Иоасафа. Спирин и Сосунцов, два столпа живоцерковного движения в Казани, были наиболее циничными в своем нравственном падении. Спирин был просто агентом ГПУ и состоял на жалованьи у «Чрезвычайки». Сосунцов, по внешнему виду весьма похожий на седовласого старца Карла Маркса, в дореволюционное время считался одним из передовых и умнейших священников в Казани; после отступления белых он симулировал душевнобольного и просидел в сумасшедшем доме всю зиму 1918–1919 г., спасшись этим от ареста и преследований. В течение ряда лет (1919–1922 [гг.]) о нем не было ничего слышно, и вдруг он выплыл в качестве вождя живоцерковного движения.

С невероятным цинизмом, с бесстыдством и наглостью начал он издавать живоцерковный журнальчик «Жизнь и религия», обливая помоями православных архиереев и исповедников. Для него не было решительно ничего святого, это был цинический Мефистофель в священнической рясе и лица, хорошо знавшие Сосунцова, не без основания утверждали, что он решительно ни во что не верит и таинства считает пустой комедией.

Кроме этих ярких фигур живоцерковного движения в Казани были еще жалкие, достойные сожаления пастыри, признавшие еп[ископа] Алексея по малодушию и горько ощущавшие свое падение. Отступничество тяжелым укором лежало на их совести. Они старались никуда не показываться, сознавали свой грех. Таковыми были проф[ессор] богословия о. Николай Васильевич Петров, навсегда утративший теперь весь свой авторитет, и о. Борис Филипповский, отрекшийся от Иоасафа подобно Петру и впоследствии горько оплакивавший свое отречение.

В тяжелые дни церковного развала, когда темная ночь нависла над казанскою церковью, весьма сильно грело общение между ревнителями православия, которые единодушно переживали все моменты церковных событий и ежедневно обменивались текущими мыслями, ободряя друг друга, и утешали в беде. Центром, вокруг которого группировались они, был епископ Иоасаф. В эти дни в Казани возникла своеобразная рукописная литература в виде памфлетов по адресу живоцерковников, ходившая по рукам в тесном кружке ревнителей православия. Эта литература, принадлежавшая перу мирян, а не духовных [лиц], являлась одним из средств подбадривания и воодушевления, которые позволяли [людям] хотя бы на минутку улыбнуться среди тяжелых и горестных переживаний тех дней.

Первым памфлетом этого рода были «Письма Сруля Шельмензона» – очень злая и едкая сатира против еп[ископа] Алексея. В этом произведении в эпистолярной форме московский чекист, некрещеный еврей Сруль Шельмензон сообщил жене свои приключения. Неожиданно для себя он получил служебное назначение – его послали в Казань на должность митрополита. В экстренном порядке его, не подвергая крещению, посвятили в архиереи: за ранней обедней посвятили в диаконы, за поздней – в священники, и на следующий день Сруль стал уже митрополитом. Раввин, с которым Сруль предварительно посоветовался, одобрил его назначение и благословил на дальнейшие подвиги при условии, что деньги из казанской церковной казны польются в пользу еврейского кагала. Сруль приехал в Казань, и местное духовенство признало его законным митрополитом, он быстро вошел в свою роль, звал жену приехать в Казань, где они предполагали зажить богатой, роскошной жизнью.

В другом памфлете от лица священника Лебедева (из Казанского монастыря) развивалась программа «ордена предателей». Последователи этого ордена доказывали, что Иуда-предатель был величайшим святым, так как для того чтобы исполнить дело искупления, [он] пошел на самопожертвование, отдал самое дорогое, что есть в человеке – совесть, предал Христа и путем этого позора достиг искупления всего человечества. Поэтому последователи «святого Иуды-предателя» чтили его как величайшего святого и, следуя его примеру, должны были совершить предательство хотя бы раз в жизни. Этот памфлет, направленный против духовенства Казанского монастыря, особенно метко разил о. Лебедева – хитрейшего иезуита, сладкоречивого и изворотливого.

Третий памфлет, не столь удачный, осмеивал романические похождения еп[ископа] Алексея, оказавшегося большим любителем женского пола.

По рукам ходил рукописный журнальчик «Красный звонарь», пародия на журналы, издававшиеся живоцерковниками. В этом журнальчике помещалась церковная хроника, в утрированном виде описывавшая все события из «живой церкви», кроме того, помещалось много сатирических стихов, эпиграмм и юмористических объявлений, высмеивавших живоцерковное духовенство. Наиболее удачной эпиграммой, [которая] посвящена о. Павлу Руфимскому, была следующего содержания: «Во время “встречи” в прошлый год // Руфимский говорил в соборе // И убеждал тогда народ – // “Как свиньи” не бросаться в море. // Лишь год промчался с той поры, // Но что же ныне видим мы: // Что сам “свиньею Гадаринской” // Стал митрофорный поп Руфимский».

«Красный звонарь» вышел в количестве 7 номеров и имел громадный успех среди православных, хотя большого распространения не имел, так как в целях конспирации писались лишь в одном экземпляре. Красной мыслью через журнальчик проходила основная идея о том, что «деятели “живой церкви”» являются агентами ГПУ, для которых вся религия есть только средство для достижения своих целей. Несомненно, что между живоцерковниками и ГПУ существовала тесная связь. Спирин, Сосунцов, Колокольников и еп[ископ] Алексей регулярно посещали ГПУ, а еп[ископ] Алексей не стыдился там прямо жаловаться на еп[ископа] Иоасафа, которого считал своим злейшим врагом. Миряне были целиком на стороне православия и были весьма озадачены позорным поведением трусливого приходского духовенства.

Такое гибельное положение казанской церкви продолжалось 2 месяца, до конца июня. Внезапно все, с Божьей помощью, переменилось. Из Москвы было получено газетное сообщение об освобождении Святейшего Патриарха из-под ареста, о его полном освобождении от гражданского суда и ответственности и о свободном совершении им богослужений. Гражданские власти внезапно лишились возможности преследовать людей [только] за то, что они являются сторонниками Патриарха Тихона. Немедленно произошел полный переворот во взаимном положении православной и «живой» церкви.

Православные епископы тотчас же по получении сообщений о московских радостных событиях приступили к открытому совершению богослужения. 7 июля, накануне [праздника] Казанской Б[ожией] М[атери] Преосвященный Иоасаф совершил первое богослужение в Спасском монастыре. Служба отличалась необычайной торжественностью. Молящихся было множество – все казанцы радовались, что свет православия вновь воссиял над Казанью. Это было большое церковное торжество. В следующую субботу Преосвященный Афанасий совершил богослужение в Богоявленской церкви. Храм был переполнен молящимися. Так же как еп[ископу] Иоасафу в Спасском монастыре, путь еп[ископу] Афанасию в ограде церкви верующие усыпали цветами. Богослужение совершалось по-праздничному, с необычайным торжеством: во время полиелея диаконская свеча была увита цветами и свечи всех священнослужителей были украшены букетиками цветов. Радость была всеобщая. Храмы православных епископов были переполнены молящимися, тогда как церкви живоцерковников пустовали.

На следующий день после того, как еп[ископ] Иоасаф возобновил богослужение, к нему один за другим стали являться священники приходских церквей, принося раскаяние. Еп[ископ] Иоасаф с каждым из них беседовал, убеждался в том, что они искренне считают еп[ископа] Алексея заблудившимся, затем подвергал тут же у себя в келье перед аналоем таинству покаяния и после исповеди отпускал грехи. Радостные и обновленные возвращались раскаявшиеся и принятые в лоно православной Церкви в свои приходы. Так же быстро, как они перешли на сторону еп[ископа] Алексея, приходские священники и отступились от него. В течение 2–3 дней все приходские священники со своими дьяконами перебывали у еп[ископа] Иоасафа. Некоторые приходили к еп[ископу] Афанасию, но он отсылал их к еп[ископу] Иоасафу. Некоторых же тяжко заблудших еп[ископ] Иоасаф не сам исповедовал, а отсылал к почтенному старцу, убеленному сединами епископу Андронику.

Одним из первых явился к еп[ископу] Иоасафу прот[оиерей] Яблоков и принес раскаяние. В следующую субботу Преосвященный Иоасаф совершил богослужение в кафедральном соборе. Перед началом всенощной, войдя в храм, Преосвященный Иоасаф произвел освящение храма, окропив его святой водой. Этого настоятельно требовали миряне и еп[ископ] Иоасаф положил совершать освящение малым чином (путем окропления святой водою) тех храмов, которые были кощунственно осквернены совершением в них богослужения епископом Алексеем. Народ ликовал, когда совершилось освящение кафедрального собора, епископ же Алексей не мог простить этого шага со стороны еп[ископа] Иоасафа и тотчас же пошел жаловаться на него в ГПУ.

Последними принесли раскаяние священники Казанского монастыря, совесть которых была особенно отягощена пред лицом казанской паствы. Они пришли к еп[ископу] Иоасафу все вчетвером. Преосвященный принял их раскаяние благосклонно и обещал не унижать их перед епархией. 21 июля [1923 г.] Преосвященный Иоасаф совершил богослужение в Казанском монастыре. Таким образом, после 3-х месяцев отступничества это средоточие церковной жизни было возвращено в православие. Однако то значение, которое Казанский монастырь получил в 1918 г. и впоследствии, когда в нем пребывали епископ Анатолий и митрополит Кирилл, уже не вернулось. Во-первых, теперь в Казанском монастыре не стало мощей святителя Гурия – главной святыни Казани. Во-вторых, был восстановлен кафедральный [Благовещенский] собор. В-третьих, монастырское духовенство себя навсегда опорочило и теперь верующие не стали так часто, как прежде, посещать монастырь, ни епископы не стали служить в нем каждую субботу. В-четвертых, монастырь остался местопребыванием еп[ископа] Алексея, и это продолжало налагать на него некоторую тень в сознании верующих.

Торжества по воссоединению приходских церквей завершились проводами иконы Смоленской Б[ожией] М[атери], которые были совершены православными епископами к радости всех верующих.

К сожалению, не все приходские священники вернулись в лоно православной Церкви. Наиболее упорные вожди живоцерковного движения закоснели в своих заблуждениях и остались нераскаянными до конца. Таковыми были Спирин, Сосунцов, Беллавин, Колокольников, Руфимский и Катагощин[114]. Вследствие этого церкви Варламовская, Троицкая, Пятницкая, Покровская, Грузинская и Кирилло-Мефодиевская в течение некоторого времени еще оставались в руках живоцерковников. Священник Степан Спирин вскоре сложил с себя сан и оставил церковные дела, поступив на службу в Госспирт. После оставления им храма прихожане избрали настоятелем православного священника о. Тавельского[115] и, таким образом, Варламовская церковь возвратилась в лоно православия. Главной опорою еп[ископа] Алексея и фактически руководителем живой церкви был Евгений Сосунцов. После возвращения в православие кафедрального собора и Казанского монастыря [епископ Алексей перешел в Троицкую церковь]к священнику Сосунцову и стал служить по большой части здесь. Он продолжал сначала служить по новому стилю и на Рождество 1923 г. в одной и той же церкви (Троицкой) совершил дважды рождественскую службу – по новому и по старому стилю, доказав полную свою беспринципность и безверие.

Упорным, закоснелым сторонником Алексея остался Беллавин, настоятель Пятницкой церкви. Его вина как благочинного, употребившего весь свой авторитет на совращение подчиненных приходов в «живую церковь» была слишком велика. Он знал, что прощения ему быть не может, и поэтому решил не возвращаться в лоно православия. Епископ Алексей сделал его членом своего епархиального управления и наградил его митрою, чем честолюбие о. Беллавина было вполне удовлетворено. Сосунцов отказался от митры, т[ак] к[ак] считал себя выше внешних знаков отличия и считал себя идейным борцом за реформу церкви.

Тяжело переживал свое общение с живоцерковниками, о. Павел Руфимский по своим умственным качествам и нравственным достоинствам высоко возвышавшийся над живоцерковниками и ясно видевший всю унизительность своего поведения. Он держался на стороне живоцерковников единственно вследствие угроз ему ссылкою. Колокольников, Катагощин и метавшийся из стороны в сторону совершено беспринципный о. Вячеслав Белокуров[116] (Николо-Ляпуновской церкви) представляли собою полное ничтожество и не имели никакого нравственного авторитета. Церкви их пустовали за отсутствием молящихся, ходивших в соседние православные храмы.

Пережитая борьба за православие, окончившаяся победою православных над живоцерковниками, вызвала естественную потребность в награждении тех лиц, которые особенно потрудились для сохранения чистоты православия, рискуя всем своим благополучием и не устрашась ни ареста, ни тюрьмы, ни ссылки. Игумен Ивановского монастыря о. Питирим возведен был в сан архимандрита. Отец Александр Гаврилов награжден был протоиерейством, а о. Андрей Боголюбов – архимандричьим крестом. Казначея Казанского монастыря мать Вероника получила наперсный крест как у игуменьи, а игуменья Федоровского монастыря мать Ангелина –благодарственную грамоту от Патриарха. Радость верующих по случаю этих справедливых наград, вполне заслуженных, была весьма велика. Кружок ревнителей православия, тесно сплотившийся в эпохе борьбу, особенно радовался тому, что еп[ископ] Иоасаф, так долго не признававший достоинств о. Александра Гаврилова, теперь убедился в том, что это – истинный герой, и сблизился с ним, как с другом. Трудные дни испытаний дали хороший урок всему православному населению Казани. Обнаружилась вся разница между монашествующими и духовенством, думающим о земном. Исполнилось пророчество Достоевского: «Монастыри спасут Россию». Трусливое белое духовенство, думавшее не о пастве своей, а о матушках-попадьях, совершенно упало в глазах мирян. Но на этом фоне нравственного разложения ярко выделялись фигуры истинных и бесстрашных исповедников православия – еп[ископа] Иоасафа, монахов Питирима и Иоанна, игуменьи Ангелины и героическая личность о. Александра Гаврилова.

Тотчас же по окончании церковной разрухи в первых числах августа скончался от порока сердца о. Порфирий Руфимский, настоятель Георгиевской церкви. Погребение его 6 августа совершал еп[ископ] Иоасаф. В отпевании своего брата участвовал о. Павел Руфимский. По окончании отпевания он подошел в алтаре к Преосвященному Иоасафу и со слезами на глазах сказал ему: «Прошу Вас, владыка, когда я умру, похороните меня».

В начале сентября [1923 г.][117] деятельность живоцерковного епископа Алексея ознаменовалась еще одним злодеянием, оставившим болезненный след в Казанской епархии. Воспользовавшись наличием архиерея, мнящего себя главою епархии и вполне преданного властям, партийные деятели решили произвести и вскрытие мощей казанских святителей. Ввиду того, что мощи святителей Гурия и Варсонофия находились в руках православных, они обратили внимание на мощи святителя Германа, находившиеся вдали от епархиального города, в захолустном Свияжске, в монастыре почти лишенном монахов. Епископ Алексей послушно пошел навстречу и принял участие в этом кощунстве, т[ак] к[ак] он был чужд Казани и нисколько не дорожил здешними святыми. Вместе с партийными представителями еп[ископ] Алексей отправился на пароходе в Свияжск, и там было произведено кощунственное вскрытие мощей святителя Германа при участии еп[ископа] Алексея. Перед вскрытием мощи святителя были вынесены из храма, где они почивали, и запечатаны в помещении, куда имели доступ чекисты. Поэтому неудивительно, что вместо нетленных мощей, которые были видены многими духовными лицами Казани за несколько лет перед тем, когда совершалось переоблачение мощей святителя, были найдены только кости. После этого злодеяния, совершенного при участии еп[ископа] Алексея, остатки мощей святителя Германа были уничтожены.

В июле (числа 10-го) тотчас вслед за совершившимся торжеством православия, были совершены аресты среди мирян, членов кружка ревнителей православия: по доносу провокатора, члена соборной общины, состоявшего тайным агентом ГПУ, были арестованы Платон Иванович Иванов и Александр Сергеевич Кожевников. Они просидели в ГПУ, кажется, по 2 мес[яца], затем были освобождены.

В октябре 1923 г. в актовом зале университета происходил диспут, организованный казанским кружком безбожников. На этом диспуте при огромном стечении народа единым фронтом против безбожников выступали о. Александр Лебедев (сторонник еп[ископа] Иоасафа), так и о. Павел Руфимский (сторонник еп[ископа] Алексея). Отец Павел Руфимский произнес блестящую речь в защиту религии, которую закончил словами: «Евангелие от Иоанна есть цветущий сад, наполненный благоухающими лилиями». Затем он сошел с эстрады со словами: «А все-таки Бог существует!», двинулся к своему месту, зашатался и упал замертво. Его перенесли в соседнюю комнату, и он тотчас же скончался от паралича сердца.

Смерть о. Павла Руфимского на боевом посту произвела ошеломляющее впечатление на всех казанцев и примирила с ним всех тех, кто его осуждал за малодушное признание еп[ископа] Алексея. Своим исповеданием веры до последнего издыхания он искупил все свои грехи и омыл себя паче раскаяния. Облик его внезапно воссиял перед верующими в нетленной чистоте исповедничества как ослепительное видение. Ко гробу его стекались тысячи верующих. Преосвященный Иоасаф, памятуя предсмертную просьбу о. Павла Руфимского о том, чтобы он его погребал, решил исполнить это завещание неуклонно. Того же желали и прихожане, не стала препятствовать и семья покойного.

Между тем еп[ископ] Алексей также явился ко гробу почившего, отслужил панихиду и думал было произвести его отпевание, но получил твердый отпор со стороны всех верующих. Епископ Алексей считал о. Павла своим и по обыкновению пошел жаловаться в ГПУ. Тем не менее похороны совершил Преосвященный Иоасаф и еп[ископ] Алексей еще более возненавидел его после этого.

Отец Павел Руфимский был погребен с честию как православный священник, а не как живоцерковник. После его блаженной кончины прихожане Грузинского храма немедленно пригласили в свой храм о. Александра Гаврилова и он стал служить в Грузинской церкви вместе со своим хором. Благодаря тому, что Грузинская церковь была очень близко от Покровской, большинство покровских прихожан стало посещать Грузинский храм, приглашать о. Александра совершать требы и прихожане покровские радовались, что их любимый пастырь опять служил около них.

В конце ноября 1923 г. ивановские монахи – архимандрит Питирим, иеромонах Иоанн и иеродиакон Серафим, а также и иеромонах Спасского монастыря о. Феофан[118] (постриженик митр[ополита] Кирилла, студент Богословских курсов, из сельских приходских священников), бывши арестованным вместе с ивановскими монахами, в мае месяце были сосланы из Казани в Соловецкий лагерь особого назначения на 5 лет. К великому горю казанцев их увезли из Казани. Долго пришлось им жить в г[ороде] Кеми, где их заставили разгружать корабли. При этой тяжелой работе питание их было крайне скудным и от слабости о. Питирим однажды упал вместе с грузом в море, откуда его извлекли чуть живым.

1924-й год

В январе 1924 г. произошла ссылка из Казани Платона Ивановича Иванова и о. прот[оиерея] Александра Гаврилова. Оба они высланы были в г[ород] Ташкент. В неописуемом горе прощались покровско-грузинские прихожане со своим любимым пастырем. Семейство о. Александра, состоявшее из жены, сына 16 лет и дочери 7 лет и оставшееся без всяких средств, с твердостью переносило это тяжелое испытание, матушка Надежда Андреевна, дочь прот[оиерея] Боголюбова, так же как и родная мать о. Александра не проронили ни единой жалобы, ни одного упрека по отношению к своей судьбе. Они показали замечательный пример истинно христианских женщин – жены и матери, полных мужества в величайшем горе и испытаниях.

В марте месяце выслан был из Казани Александр Сергеевич Кожевников, назначенный в Соловки, но попавший в Таганскую тюрьму и оставленный в ней. Перед Великим постом состоялись в Казани опять духовные концерты. Регент Нечаев пригласил из Москвы знаменитого регента и композитора Чеснокова[119], автора многих песнопений, в том числе и тех ектений «нараспев», которые исполнялись пением диаконов. Чесноков дал два концерта в Богоявленской церкви, управляя хором Нечаева. И. С. Морев в свою очередь устроил концерт в Воскресенской церкви.

На Пасхе знаменитый казанский протодиакон о. Максим Михайлов был приглашен в Москву на должность протодиакона церкви Василия Кесарийского на Тверской, где регентом хора был Чесноков. Максим Дормидонтович ездил в Москву, был обласкан Святейшим и вскоре переехал в Москву, тем более что в Казани у него произошли трения с духовенством своего прихода: о. Максим Михайлов был великим художником, а на него смотрели как на простого дьякона, заставляли исполнять требы, притесняли с квартирой и обижали при дележе церковной кружки. Таким образом, Казань лишилась этого чудного протодиакона, благоговейного молитвенника и прекрасного певца, а Москва обогатилась достойным украшением, подобающим престольному граду.

В последних числах апреля было получено предписание еп[ископу] Иоасафу явиться в Москву. Гражданские власти не решились произвести арест Преосвященного Иоасафа в Казани и вызвали его в Москву. Еще за несколько месяцев до этого еп[ископу] Иоасафу было запрещено гражданскими властями совершение богослужений и фактическое управление епархией перешло к еп[ископу] Афанасию. Однако и ему вскоре было запрещено совершать рукоположения. Это все было сделано по проискам еп[ископа] Алексея, который стремился овладеть Казанской епархией и ставил священников по приходам, изгоняя из них пастырей, оставшихся верными православию.

епископ Иоасаф (Удалов)

Епископ Иоасаф (Удалов)

Последние дни доживал Преосвященный Иоасаф на свободе в поредевшем кружке своих близких людей. Среди них уже не было о. Александра [Гаврилова], Платона Ивановича Иванова, А. С. Кожевникова, оставались лишь о. Максим [Михайлов], мать Ангелина, Ю. Н. Фармаковский да еще несколько лиц. Старушка-мать еп[ископа] Иоасафа, нежно любившая сына, разделяла горе разлуки с матерью о. Варсонофия Лузина, жившей в Казанском монастыре. В день своего отъезда в Москву 30 апреля [1924 г.] Преосвященный Иоасаф, которому гражданские власти запрещали совершать богослужение, отслужил литургию в храме Николы Ратного при затворенных дверях в присутствии лишь маленькой кучки истинных друзей. Диаконом при этом богослужении был о. Максим Михайлов, который среди возглашения «выклички» не мог от волнения говорить и разрыдался. Все присутствующие плакали, и литургия несколько раз прерывалась паузами из-за слез. На возношениях поминалось имя Св[ятейшего] Патриарха Тихона, которое в то время было уже опять запрещено возглашать в церквах. Исполнялось пророчество о. Павла Руфимского, который в 1922 г. во время поездки в Раифскую пустынь предсказывал, что наступит скоро такое время когда нам, подобно древним христианам, придется испытать гонения и совершать литургии тайно, в катакомбе и при запертых дверях…

Вечером около 12 часов ночи поезд отошел из Казани и увез с собою Преосвященного Иоасафа. На вокзале провожало его много народа, так [же] как в январе месяце множество верующих провожало о. Александра Гаврилова. По приезде в Москву еп[ископ] Иоасаф с вокзала отправился в Донской монастырь к Св[ятейшему] Патриарху, которого он еще ни разу до этого не видел, затем явился в ГПУ и был там тотчас же арестован.

Так окончился в Казани период печальный и славный, быстрый трагическими и трогательными событиями, неразрывно связанный с именем еп[ископа] Иоасафа. После его отъезда управление епархией перешло к Преосвященному Афанасию. Преосвященный Афанасий после возвращения своего из Чебоксар в январе 1921 г. остался жить в подворье Никольской единоверческой церкви на Булаке, кафедру же его утвердил в ближайшей церкви – Богоявленской, одной из лучших церквей г[орода] Казани. После церковной разрухи 1923 г., когда Казанский монастырь утратил свое значение, еп[ископ] Иоасаф чаще всего служил в Воскресенской церкви, где служил о. Максим [Михайлов], а еп[ископ] Афанасий – в Богоявленской, и эти храмы являлись лучшими приходскими церквами в Казани как по своему устройству, так [и] по [церковному] пению и по центральному положению. Преосвященный Афанасий в течение 1921–[19]23 гг. заведовал бракоразводными делами, тогда как все назначения и перемещения священников шли не через него, а через еп[ископа] Иоасафа. Епископ Афанасий, человек науки, никогда не вмешивался в административные дела, а теперь ему пришлось принять бразды правления в свои руки. Народ относился к нему с величайшим почтением: его любили за необычайную простоту, за мирской образ жизни, среди которого он никогда не терял своего достоинства и не ронял величия архиерейского сана. Из всех епископов, пребывавших в Казани за последние годы, Преосвященный Афанасий стоял всех ближе к народу и был наиболее популярным. В политику он никогда не вмешивался, и его очень уважали гражданские власти. Причинами этого были, с одной стороны – ученая деятельность еп[ископа] Афанасия (он был доцентом [духовной] академии), а с другой стороны – его кристальная честность, прямота и простота. Его уважал даже еп[ископ] Алексей, люто ненавидевший Преосвященного Иоасафа. Даже Сосунцов не допускал мысли о возможности ареста Преосвященного Афанасия.

С отъездом еп[ископа] Иоасафа окончился «героический» период церковной жизни в Казани. Наступили серые будни, не столь богатые событиями как прежде. В распределении сил установилось некоторое равновесие. В руках живоцерковников или «обновленцев» как они стали себя теперь называть, остались 4 церкви: Троицкая, Пятницкая, Покровская и Кирилло-Мефодиевская. Епископ Алексей, присвоивший себе титул уже митрополита Казанского, имел при себе легальное епархиальное управление, тогда как православным гражданские власти не давали коллегиального управления и еп[ископ] Афанасий управлял епархией единолично, персонально. Одно время ему было запрещено даже рукополагать священников и дьяконов. Деятельность епископа по управлению епархией была до крайности стеснена, также как и деятельность приходских советов, на которые сыпались всевозможные гонения.

Епископ Алексей совершал неоднократно поездки по Казанской епархии. В Лаишеве и в Тетюшах его едва не побили, а Сосунцов действительно пострадал от рукоприкладства. Путем насилия, угроз, террора и незаконного воздействия через органы власти обновленцы заставляли сельское духовенство признавать еп[ископа] Алексея и слать в его пользу свои доходы. Экономически обновленческое епархиальное управление окрепло тогда, когда гражданская власть дала ему исключительное право на разводы и ведение метрик. Лишив православную Церковь легализации, и дав таковую лишь обновленцам, гражданская власть дала им возможность безбедно существовать.

Многие сельские священники, запуганные террором, угрозами и арестами со стороны обновленцев, милиционеров и чекистов, вначале признали власть еп[ископа] Алексея, но потом постепенно стали отходить от него, т[ак] к[ак] миряне нигде не соглашались признать обновленцев, а административное воздействие со стороны милиции и др[угих] властей скоро было прекращено как незаконное. Тогда в обновленчестве остались лишь некоторые священники, лично склонные к отступничеству или связанные с обновленчеством моральными выгодами. Большинство же сельских приходов осталось верным православному епископу Афанасию и даже в Чувашской области наряду с чувашами-священниками, признававшими архиепископа Чувашской области – Тимофея, жившего в селе Ишаках, имелись православные священники, поминавшие епископа Афанасия.

Встречи Смоленской иконы Б[ожией] М[атери] в Казани 26 июня 1924 г. не было, православным не разрешили устроить встречу гражданские власти, а обновленцы не в состоянии были организовать встречу: некуда даже было принести икону. Так «встреча» и не состоялась. Перед всенощной икону просто привез из Семиозерной пустыни архимандрит Александр, привез ее на лошади в Казанский монастырь, и здесь была совершена торжественная всенощная. Семиозерские монахи отпустили икону в город со строжайшим наказом не давать ее в руки обновленцам. Гражданские же власти разрешили носить икону по домам при условии, что доходы от молебствий будут поступать в пользу обновленческого епархиального управления.

Вид на Фёдоровский бугор и монастырь во время разлива Казанки

В июле месяце совершился захват обновленцами Федоровского монастыря. Произошло это через отступничество 2-го священника монастыря Аркадия Преображенского[120], который перешел на сторону еп[ископа] Алексея. В это время совершалась перерегистрация церковных общин в Наркомвнуделе, в отделе управления. В Федоровском монастыре, который должен был зарегистрироваться как приходская община, организовалось 2 общины, подавшие 2 списка священнослужителей: одна община православная, другая – обновленческая; ее сорганизовал о. Аркадий Преображенский, который собрал подписи «с бору да с сосенки» и поставил во главе общины имя еп[ископа] Алексея. Эта махинация ему удалась, и Наркомвнудел утвердил именно эту, обновленческую общину. Монахини и прихожане ничего не могли сделать против гражданских властей и должны были примириться с совершившимся фактом. Так обновленцы при помощи гражданских властей овладели Федоровским монастырем. Но монахини не желали признавать захвата. Продолжая оставаться в монастыре, откуда их не могли выселить, они перестали ходить в свой храм и вместе с игуменьей Ангелиной стали молиться в ближайшей церкви – Грузинской, связанной с памятью о. Павла Руфимского и с воспоминаниями об о. Александре Гаврилове. Обновленцы овладели пустым храмом, и Аркадий Преображенский служил, как и все обновленческие священники, лишь для самого себя.

В августе [1924 г.] произошел инцидент в Ягодной слободе при встрече Грузинской [иконы] Б[ожией] М[атери] (из Раифы). Во время крестного хода пьяный милиционер стал стрелять в толпу. Толпа набросилась на милиционеров и их избила, один из них умер. Тогда аресту подвергли икону Б[ожией] М[атери], и она пробыла под арестом целый месяц. Впоследствии в Алафузовском театре был «показательный» суд над священником и над лицами, избивавшими милиционеров. Подсудимые были приговорены к нескольким месяцам тюремного заключения.

В ноябре месяце был закрыт и ликвидирован Спасский монастырь, в котором был только один монах – отец Венедикт, которого еп[ископ] Иоасаф посвятил в иеромонахи. Церкви были закрыты, древние иконы переданы в музей, а имущество – в госфонд. Спасская обитель прекратила свое существование.

В Ивановском монастыре ввиду заточения о. Питирима, о. Палладий был назначен на должность игумена и возведен в сан архимандрита с возложением на него митры. После ссылки отцов Питирима и Иоанна, и Серафима Ивановский монастырь пришел в упадок. Только молодые, образованные монахи – Николай[121], Палладий и Нектарий стояли за еп[ископа] Афанасия, старые же монахи тянули к еп[ископу] Алексею, завидуя молодым и мечтая о золотых митрах.

Благовещенский собор в разрушенном состоянии в советское время

В конце ноября был ограблен [Благовещенский] кафедральный собор. В это время кафедральный собор, кажется, опять принадлежал обновленцам, которым его передали гражданские власти во время перерегистрации церковных общин. Ограбление совершил зять соборного старосты С. В. Угрюмова, монтер, совершенно безнравственный парень, которому его тесть поручил проводить в соборе электричество. Совершив ограбление и боясь раскрытия преступления, он сделал донос на прот[оиерея] Яблокова, и престарелый протоиерей был арестован. Он просидел под арестом более месяца: кражи в соборе (украдены были все серебряные сосуды, уцелевшие от изъятия ценностей в 1922 г.) привели собор в совершенный упадок, и вскоре после этого, в начале 1925 г.[122] собор был закрыт и окончательно ликвидирован. Мощи святителя Гурия были переданы, по распоряжению гражданских властей, обновленцам, и они перенесли их в Пятницкую церковь, где рака св. Гурия подверглась дальнейшему поруганию: с нее была сорвана вся серебряная наружная обкладка, и в таком обезображенном виде мощи св. Гурия пребывают в захудалой Пятницкой церкви вследствие прихоти прот[оиерея] Беллавина.

Верно: Ст[арший] уполномоченный СО ГПУ ТР Власов[123]. 12/XI–[19]30 г.


[1] Архив УФСБ по РТ, фонд личных дел, д. 2–18199, т. 4, л. 342–361 об. Машинопись. Заголовок (предуведомление) вписан от руки фиолетовыми чернилами. Подпись – автограф. На последней странице был штамп, сделанный фиолетовыми чернилами, заверяющий подпись – выскоблен.

[2] Спасо-Преображенский мужской монастырь, основан в 1556 г. прп. Варсонофием по повелению Ивана IV и благословению архиепископа Казанского Гурия. В обители был погребен Казанский митрополит Ефрем, венчавший в 1613 г. на царство Михаила Федоровича Романова. С 1764 г. второклассный. Закрыт осенью 1924 г., с октября 1927 г. на его территории располагалась Татаро-башкирская военная школа. А 1930-х гг. разрушен.

[3] Иоанно-Предтеченский мужской монастырь, основан в конце 60-х гг. XVI в. как подворье Свияжского Успенско-Богородицкого монастыря, с 1595 г. существовал как самостоятельный монастырь. В 1926 г. передан обновленцам, закрыт в 1928–1929 гг. Введенская приходская церковь закрыта в 1936 г. Возрожден в 1992 г.

[4] Успенский Зилантов мужской монастырь, основан в 1552 г. по повелению Ивана IV, перенесен в 1559 г. на Зилантову гору. С 1764 г. второклассный. После расстрела красноармейцами насельников монастыря во главе с настоятелем архимандритом Сергием (Зайцевым) долго пустовал. В 1920-х гг. возрожден как женский, закрыт в 1928 г., позднее разрушен. Уцелевшие Успенский собор и настоятельский корпус переданы Русской Православной Церкви в 1998 г. Ныне действующий женский монастырь.

[5] Свято-Введенский Кизический мужской монастырь, основан в 1688 г. на месте, где с 1654 г. проходила встреча крестного хода из Седмиезерной пустыни с чудотворной Смоленской иконой Божией Матери, и официально открыт в 1692 г. по инициативе Казанского митрополита Адриана, который позднее стал последним Патриархом Московским и всея Руси. С 1764 г. третьеклассный. В 1928 г. закрыт, позднее разрушен, сохранился главный корпус монастыря с бывшей надвратной Владимирской церковью, переданный в 2001 г. Казанской епархии. Ныне действующий монастырь.

[6] Воскресенский Ново-Иерусалимский мужской монастырь, основан в середине XVII в., служил загородной резиденцией казанских архиереев. В годы советской власти в нем располагалась сельскохозяйственная опытная станция. В 2013 г. сохранившиеся строения переданы Казанской митрополии и восстанавливаются.

[7] Николай Иванович Ильминский (1822–1891 гг.), востоковед, педагог-миссионер, основатель Казанской центральной крещено-татарской школы (1863 г.) и Казанской инородческой учительской семинарии (1872 г.).

[8] Седмиезерная Богородицкая пустынь, основана около 1627 г. на месте, где жил отшельник Евфимий, пожертвовавший монастырю Смоленскую икону Божией Матери. В 1654 г. во время эпидемии чумы в Казани икона была принесена в город и эпидемия прекратилась. С тех пор торжественные встречи Седмиезерной Смоленской иконы Божьей Матери в Казани стали традиционными, продолжались они и в советские годы до 1928 г., когда обитель была закрыта. В 1930 г. закрыли и приходскую церковь, затем сломали колокольню и храмы XVII в. Кирпич пошел на строительство казанского авиазавода. Сохранилась церковь прп. Евфимия Великого и свт. Тихона Задонского. В 1997 г. монастырь возрожден.

[9] Раифский Богородицкий монастырь, основан в 1661–1662 гг. по инициативе Казанского митрополита Лаврентия II, который передал в него список Грузинской иконы Божией Матери. В 1926–1928 гг. монастырь был закрыт, а в 1930 г. последние его насельники репрессированы. В советские годы на территории пустыни действовала детская колония. В 1990–1992 гг. обитель возрождена.

[10] Свияжский Успения Пресвятой Богородицы мужской монастырь, основан в 1555 г. архимандритом Германом (Садыревым-Полевым), позднее – Казанский епископ, мощи которого хранились в монастыре и были вскрыты в мае 1923 г. В феврале–марте 1923 г. монастырь закрыт, в советское время на его территории разместился так называемый Музейный городок (закрыт в начале 1929 г.), затем детская колония, колония НКВД–МВД, тюрьма и отделение психиатрической больницы. В 1997 г. обитель возрождена.

[11] Макарьевская пустынь прп. Макария Унженского и Желтоводского, основана в середине XVII в. схимонахом Исайей. В 1918 г. разграблена красноармейцами, к концу 1920-х гг. его покинули последние монахи, позднее здесь разместилась детская колония. Основные постройки сохранились. В 1997 г. обитель возрождена.

[12] Иван Семенович Морев(1862–1933 гг.), хормейстер, регент церковных хоров в Иоанно-Богословской, Богоявленской и Воскресенской церквах, кандидат богословия. С 1889 г. в Казани, преподаватель греческого языка, литургии и гомилетики, церковного пения в Казанской духовной семинарии и других учебных заведениях, с 1897 г. устраивал духовные концерты. С 1917 г. «обслуживал хоровым исполнением все революционные и гражданские праздники, съезды, конференции и проч.», с 1921 г. руководил общестуденческим вузовским хором. С сентября 1924 г. преподаватель Казанского музыкального училища, руководил хором.

[13] Антоний (Храповицкий; 1863–1936 гг.), в 1895–1900 гг. ректор Казанской духовной академии, 7 сентября 1897 г. хиротонисан во епископа Чебоксарского, викария Казанской епархии, с 1 марта 1899 г. епископ Чистопольский, 1-й викарий Казанской епархии, с